Книга Терра, страница 229 – Дария Беляева

Дальше, значит, немая сцена, встретились Эдип и Лай, засветились по-рембрандтовски лица, Симба смотрит на Муфасу. Леха говорит:

– Чего тебе, мужик?

Отца родного, значит, не признал. Иван Иваныч чешет в затылке и говорит:

– Привет, сынок. Прости меня за долгое отсутствие, скучал по тебе, сил не было, рвался сердцем.

Ну нет, не так он, наверное, сказал, это уже я за него говорю. Я думаю, сам-то он говорил вот что:

– Слушай, Леха, сын, привет, поговоришь со мной? Пошли кофе попьем, потрындим.

Ну Леха сразу смекнул, зачем тут Иван Иваныч, жизнью битый и немного наученный, объявился. Сказал:

– Ну пошли, поговорим.

Сели на кухне, стали пить кофе. (Леха – очень серьезный человек, надо понимать, он всегда пил только кофе, ни компот в детстве, ни впоследствии водка его не прельщали.)

Иван Иваныч ему сказал:

– Леша, вот так сложилась наша жизнь. Мать у тебя – сука, мы с ней не сошлись характерами.

Леха сказал:

– Ты бы поосторожнее.

И Иван Иваныч живо сменил стратегию:

– Мать у тебя женщина своеобразная, я хотел сказать, как и ее мать. Ну да ладно, жизнь я все-таки тебе дал и первые четыре года оной выполнял все свои отцовские обязанности. А ты меня хочешь выставить прямо-таки злодеем. Я не злодей, просто пошел своей дорогой.

– Ну и иди своей дорогой, – сказал Леха. – Иди, чего сидишь?

Леха был человек обидчивый, но справедливый.

– Мне денег немного надо, у меня долги есть. Ты же не оставишь в беде своего старого отца? Я теперь ночной сторож в детском саду. А был, помнишь, инженером.

Инженером он был. Ой, обхохочешься. Был он, в самом-то деле, младшим научным сотрудником задрищенского НИИ в сорок пять лет. Достиженьице. После этой ремарки уже не хочется называть его Иваном Ивановичем, Иван Иваныч титулов не заслужил, нечего перед ним расшаркиваться.

Леха ему в ответ:

– Не могу, отец, дать тебе денег, все пускаю в производство, сам живу хорошо, но без изысков.

Поглядел Иван Иваныч вокруг, а там на холодильнике магниты из Хургады, кондей новый стоит, в вазочке конфетки-трюфеля французские, а на плите написано по-итальянски.

– Врешь ты мне, – сказал Иван Иваныч. – Дай десять тысяч, тебе ничего, а я другу долг верну. Я же тебе игрушки дарил, я же в семью вкладывался. Отдай свой долг. Я тебе посчитаю, это десять тысяч.

Иван Иваныч сменил обличье, Леха же в лице не изменился.

– Вали отсюда, – сказал Леха. – Батя на час мне не нужен.

– Что же ты, отцу не поможешь? Ладно, хорошо, ты не хочешь, чтобы я сюда приходил, но один раз только помоги, больше не увидишь меня никогда.

Леха почесал башку и ответил:

– Нет желания. Извини.

– А совесть-то у тебя есть?

– Ты знаешь, – сказал ему вдруг Леха. – Я почему успешный человек? В детстве никто меня никогда не бил, никто не говорил мне: не ври, Леша, будь мужчиной, Леша, не плачь, дерись, Леша, в армию, Леша, иди. Никто не говорил мне: Леша, ты должен быть честным человеком, поэтому я им не стал. Я стал богатым. В какой-то степени я благодарен тебе за отсутствие твоего отцовского воспитания.

Закурил Леха хорошую, импортную сигарету, достал из кармана кожаный бумажник и сказал:

– Я оцениваю это в пять тысяч.

Вот такая история. Это я к чему? Иногда отсутствие воспитания, как мудро заметил Леха, это тоже воспитание. Те, кого у нас нет, влияют на нас не меньше, а иногда даже и посильнее тех, кто у нас есть. Мозги у нас так работают, чтоб все дырочки были залатаны, – этого надо человеческой душе.