Книга Терра, страница 196 – Дария Беляева

Это, понимаете, как раненого оленя в лесу увидеть, а он лупает глазами своими бездонными, и из него кровь толчками. Как же оно, такое прекрасное, и умирает, думаешь.

– Да отвали, мам.

– Слушай, ну уже край, правда. Надо ж спать хоть иногда.

А синяки у него были под глазами чернющие, как тьма с другой стороны мира.

– Что надо? Тебе надо, ты и спи.

Сразу он хмурый стал, неразговорчивый. А глаза у него горели, как у умирающего. Крючки у нас были из загнутой, заточенной проволоки, взял я свой и процарапал на ладони линию жизни.

– Ты чего делаешь, долбанутый?

Мы с Мэрвином даже немного подрались. Сначала я хотел заставить его пить, а он все головой вертел, пинал меня по ногам, а потом как вцепился мне в руку, мгновенно поменявшись, потеряв все человеческое.

Он мне всю царапину раскровил, но ему оказалось мало, и, прежде чем я сумел его отпихнуть, Мэрвин вцепился в самое мясо, зубы его прошли сквозь кожу.

– Блядь!

Больно было, ясен хрен, и даже страшно немного, таким детским, пиявочным страхом, когда стоишь в речке и видишь сквозь пленку воды, как телепается мерзкая, черная тварь, как наедается кровью твоей.

Чуть кусок из меня не выгрыз, честно, и пил много, тянул прям. Я бы мог его и стряхнуть, да только не ради того, чтобы Мэрвина подразнить, все затевалось.

Вот я чуточку потерпел, пока он кровь мою пил, и понял, что нужно ему вправду больше, чем когда мы были детьми. И дело не в растущем организме, это уж я наверняка знал.

Наконец Мэрвин уснул. Я его запихнул в машину, дверь захлопнул, поглядел на свою руку – на месиво из кожи и крови на ладони. Охуел, конечно, изрядно. Кровка-то капала, и ее рубиновость здесь была как нельзя кстати, как-то гармонировала со всем вокруг. Я оставил на этой вечной земле капли своей крови, пока искал аптечку. Нашел, кое-как руку перевязал, подумав, что на продажах это скажется скверно, неторопливо тронулся с места и отправился дальше по дороге, на которой никогда не бывал.

В этом всегда присутствовал элемент сюрприза, игры, азартное желание увидеть что-то еще.

Воздух был холодный и совершенно прозрачный, по-осеннему так. В этом далеком-далеком от моего дома месте мне вдруг захотелось обратно, в Снежногорск, к быстротечному лету, к панельным многоэтажкам, к городу детства моего и бесконечному боку тайги, к которому он был повернут.

Ой, ностальгия, значит, это тоска по Родине, прежде всего-то. А уж потом всякое такое остальное.

Мэрвин сопел на заднем сиденье, я знал, что он не проснется ни от музыки, ни от того, как нас потряхивает на горной дороге. Никого вокруг не было, лес да лес, тыквенно-рыжий, праздничный.

Я курил и глядел на мир открытым, детским взором, который, думалось мне так, я к тому времени давно потерял. Кайф, конечно.

И вот, а утро было в самом разгаре, когда я подпевал Джоан Баэз, стараясь не выпустить сигарету изо рта, и полагал это основной проблемой в своей жизни (отступили отец и Одетт, далеко, куда-то за горизонт), машина вдруг заглохла прямо на ходу. Меня тряхнуло, сигарета выпала изо рта, ударилась о лобовое стекло и рухнула на приборную панель. Я быстренько поднял ее, затянулся, обернулся, чтобы посмотреть на Мэрвина. Он упал, конечно, но не проснулся, только руки под голову положил, подушка вроде.

Я вылез из машины, открыл капот, поглядел туда. В машинах я не так чтобы разбирался, вот Алесь, он это умел. Вспомнил я, значит, что Алесь предсказывал нашему «доджу», когда мы его в последний раз лечили, генераторную смерть.