Книга Терра, страница 132 – Дария Беляева

Нет уж, волноваться было не о чем, я только чуть-чуть потревожился и перестал. Еды было вдоволь, еще оставалось бухло, и мы пустились в обсуждение каких-то вечных вопросов, о бессмертии души поговорили, о том, есть ли она вообще и можно ли ее потерять, о том, что происходит там, где нас нет, и почему-то помнятся мне сейчас отдельные реплики о Людовике XV, вообще не связанные с общим повествованием.

Ой, еще говорили, что жить надо хорошо, в любви, даже к несовершенству. Это родилась мудрая мысль, ее сложно было прочувствовать, крутил ее и так и сяк в своем тормозном мозгу. Потом стали решать, какой фильм поглядеть.

– У Бори день рожденья, пусть тогда выбирает.

– Да, Борь, любимый фильм у тебя какой?

Мы копались в дисках, стояли на коленях, потому что удерживаться на ногах да еще как-то наклоняться было муторно.

– «Смерть господина Лазареску» или «Гудбай, Ленин», – сказал я, взвешивая в руках два диска.

Остановились на «Гудбай, Ленин», потому что из-под тихонькой русской озвучки в нем пробивались немецкие реплики, это значило, что Эдит могла смотреть фильм с нами на равных.

Впрочем, она уже без меня заценила и то и другое кино.

– Знаешь, – сказала Эдит. – Это прямо-таки в твоем стиле. Две черные комедии с мертвыми в конце, одна – сентиментальная, а другая – физиологичная, противная.

– Ну тебя. Все ты в мрачных тонах воспринимаешь. Вот «Гудбай, Ленин» красивый же фильм.

– Ой, я тоже смотрел, – сказал Андрейка. – Вам не кажется, что мы живем в «Гудбай, Ленин»? Ну, кроме тебя, Эдит. Извини.

– Да ничего. Я жила в «Хеллоу, Ленин».

Это я потом понял, что шуточка была про обращение Европы к социалистическому опыту, а тогда только пальцем у виска крутанул.

– Ну, не знаю, по-моему мы шагаем со временем в ногу, – сказал Алесь, макая суши с тунцом в соевый соус.

– Никто из нас даже и не видел Союза, – сказал я. – Чего рядить-то?

Такая это была комедия, что все время сердце щемило. Не так, чтобы плакать, но ощутимо. Ой, в который раз я ее тогда смотрел? Каждую реплику помнил, и вечно слезящиеся глаза Алексовой мамки, и татарскую красавицу-медсестру, и найденные на помойке банки из-под гэдээровских огурчиков.

Но когда с кем-то смотришь кинцо, вдруг подмечаешь больше, острее. Я сказал:

– Ребят, заценили? Когда Алекс говорит про свою учительницу из Минска, его татарская девушка спрашивает: это и все, что ты знаешь о русских женщинах? Понимаете, как все смешалось?

Нашел я какую-то экзистенциальную советскость, и мы ее лениво обсуждали, кидали реплики, как мячики, неторопливо, будто под клеем. Перед экраном шел дым от наших сигарет, делал ностальгическую картиночку еще жиже, призрачнее.

Вот это было счастье, просто лежать и пялиться в экран, отупело, в тепле человеческих тел, с сигареткой в зубах.

Под кинцо мы уснули. Я сначала хотел всех растолкать, как же, мой любимый фильм, но потом вдруг самого меня неуклонно в сон потянуло. Закрыл глаза на секундочку, а проснулся уже от того, что на экране синим горел логотип DVD-плеера.

Башка болела адово, кошмарно, как в Судный день. Я пошел попить водички и вылез на балкон покурить, щелкнул зажигалкой, затянулся, запил дым ледяной водой. В желудке так все свело, что я подумал: буду блевать. Не-а, нормально все. Поглядел в небо черное, пыльное, с торчащей звериным глазом луной прям посередине. Поглядел на огни дорог и домов, рыжие, драгоценные.