Онлайн книга «Терра»
|
Ну как я ему мог сказать, что мне-то все опасение внушало. На земле дыр было меньше, все больше плесени. Да и как – на земле? Те дыры, они тоже из-под низа шли и были нашей вотчиной, их снизу требовалось убирать. Вот плесень очищать – не по нам, то грязька просто, опасная, но уже не рана. А тут, внизу, все было испещрено трещинами, будто чашка раскалывается. Нет, ну надо представить: вот она падает, и за полсекунды прежде, чем одни осколки останутся, эти линии по ней пробегают – линии скола, слома. Меня это так поразило все, так испугало (вот тут был страх, нечеловеческой уже природы). Мне стало казаться, что мир просуществует еще самую малость, я и до пяти досчитать не успею, как рухнет он, разобьется вдребезги. А может, все наши года для этого процесса ничего и не значат. Может, все наши усилия не имеют смысла, и для самой-то Земли длится все это секундочку. Я потянулся к одной из крошечных ранок, она была завораживающей. Это сейчас смешно будет, но у тьмы был свой собственный свет, она как-то переливалась. Отец оттянул меня за воротник. – Не подходи близко и, тем более, не трогай, пока я все не объясню. А меня все это заворожило, впечатлило, у меня сердце из груди рвалось, я должен был потрогать, убедиться, что оно все уничтожает, убивает. Ведь было красиво. Что-то в этих линиях и зеркальное было, отливающее, отражающее. – Зачаровывает? – спросил отец. – Ага. – Меня и до сих пор. Это такая штука – она запредельная. Выход к бесконечности, нет, к какой бесконечности – к конечности нашего мира. Все совсем другое. – А ты думаешь, почему оно злое? – Не знаю. От него несчастья идут, и Бог не оттуда явно. Это за пределами Бога. Там его нет. – А где Бог – там всегда хорошее? – Я в это верю. А во что еще верить? Все несчастья, они отсюда. Мир в них погряз. Во зле, во лжи. Но где-то там есть и свет, недосягаемый, сильный, и из него… Он пощелкал пальцами. – Эманирует все хорошее. Любовь. Мир. – Дружба. Жвачка. – Жвачка-то особенно. «Орбит» с клубникой и бананом. Эманирует к нам прямо с небес. Он поглядел на меня, и такая боль у него была – живая, как у скотины, которая знает, что ее резать ведут. – Однажды все хорошо будет. Только мы с тобой до этого не доживем. Знал я в тот момент, он и на смертном одре таким беззащитным не будет, как сейчас. Позвенел отец ключом в кармане, поблестел им, когда доставал, и сказал: – Надо хорошенько нажраться. Тебе тоже. – А я-то думал: все, никаких сегодня тебе хороших событий, Боря. Открыл он одну из неприметных, серых металлических дверей, а там – уют вахты, столик, чайник, электроплитка, отцовская шинель, он под ней спал, видать, старый диванчик. Ящик водки стоял под столом, с которого сполз лак. – Съешь печенье, – сказал отец. – Только немного. Потом он сам поил меня водкой, чтобы я не мухлевал. Поил, как бабку, когда она от рака умирала, вливал ее, словно лекарство, словно обезболивающее. – Меня выворачивать будет. – Не будет. Не до этого скоро станет. И сам отец тоже пил. Прикончили по бутылке за десять минут и пошли дальше. Горланили песни, ну, знаете, про танки. О чем русский человек вспомнит в минуту страшной тоски, в ответственную минуту – о танках, конечно, о войне. Вот, ну и пели мы «болванкой в танк ударило» и «скажи, а почему ты вместе с танком не сгорел?». Пели, пели, потом кричали, оба голоса сорвали, и вот дошли. |