Книга Терра, страница 116 – Дария Беляева

Дышать было невозможно, и все нарастало. С каждой секундой узнаваемого и знакомого оставалось все меньше, а потом, господи боже ты мой, я почувствовал во рту привкус крови – сильный, резкий. У меня был полный рот крови.

И как я был этому рад. Потому что в крови была земля, было мое, родное, ужасное, но близкое. Кровь моя состояла из того же, из чего вся Вселенная. Я был со всем един, и ничего в мире в этот момент, даже самых ужасных вещей, не боялся.

У меня изо рта хлынула кровь, и отец оттащил меня, прижал к себе, я слушал, как быстро бьется его сердце. На стене рядом с картой было чисто, ничего необычного, ничего страшного.

Сука, это стоило мне всего. Стоило мне всего, что я в жизни знал.

Вырубился, конечно. Даже порадоваться этому успел: я не знал, как дойду до люка, как дойду до машины, как дойду до дома.

А когда сознание теряешь – такое спокойствие. Не думай об этом, и всё. Ни о чем не думай.

Вот дед умер, значит, и всю ночь, так полагается, перед тем, как его сожрать, отец с дядей Колей сидели у гроба с покойничком.

Желтый весь он лежал, восковой. Сидишь с мертвым, а там не мертвая тишина – бродит еще в грудной клетке воздух, а бывает, и хрустнет что-то в глубине тела, то обмякшие совсем мышцы на кости, может, давят, кто его знает. Это ж какая тяжесть – все твое земное тело без души.

Вот, короче, сидели с ним, молчали. О нем бы хорошее чего сказать, а даже дядя Коля не нашелся, только все почесывал себе глаз, делая вид, будто он очень занят.

Отец сидел, сидел, тут ему скучно стало, принялся готовиться к поминкам – то унесет, это принесет, и каждый раз, как мимо деда пройдет, то вилкой его ткнет, то ущипнет, вот на него салфетки положил, банки с майонезом.

Дядя Коля сидел, сидел, мучил глаз свой, а потом вдруг:

– Ну ты больной, что ли, Виталь?

А дед лежал, и непонятно было, как он вообще только сегодня умер. Ногу ему в больнице отхуярили, глаз один не видел уже, зубов ни единого не осталось. Жена его спала за тонкой стеночкой, две слезинки уронила, и все, не ночевала с ним. Ну и правильно в принципе, она-то волчьей породы, иной. Не родня ему, если так подумать, и замуж обманом взял, и жил во лжи. Не по справедливости все – волки этого не ценят.

Ну вот, значит, смотрел отец на дядю Колю долго-долго, а потом сказал, но не брату, а деду:

– Все, вышло время твое.

– Бред не неси, Виталик.

– Нет, ну а что? Ты мне скажи, любил его? Чего, не мечтал, что ли, чтобы сдох?

– Ну мертвый же уже, тебе что еще надо?

– Свезло ему, что меня тут не было, когда болел он. Я б ему и живому земли поесть дал.

Сказал и ложкой деда по носу стукнул.

– Что ж ты за человек-то такой, ну отвяжись уже.

– А он чего не отвязался? Чего, ты мне скажи, он тебе хорошего сделал, чем заслужил, чтобы ты его хоть мертвого в покое оставил?

Дядя Коля думал, думал, а потом взял да и сказал:

– Не, Виталь, ну это как-то мелко. Взял бы тогда и башку ему отрезал. Если ты такой мстительный.

Так они смеялись, смеялись, а дед желтый лежал, с приоткрытым ртом, и за окном – по-сибирски темно.

А назавтра деду и голову откорнали, и все остальное, съели всего, остались зубы с костями.

Такой был человек мой отец, а кто выбирает, у кого родиться?

Кому какая доля, это на сердце, на лбу каждому надо выбить. Я к нему привык, я его любил как есть, но, надо думать, тогда в канализации я в первый и, может быть, в последний раз увидел совсем другого отца.