Онлайн книга «Терра»
|
Я слышал, как он ударяется об трубу, еще долго слышал – такие у меня уши чувствительные. Отец тоже слышал, морщился. – Ну и хуй с ним, – сказал он. – Новый вставлю. Денег куры не клюют. Зачем-то же они нужны. Отец был человек насквозь советский, он не понимал, зачем ему деньги, но очень их хотел. Когда дело доходило до трат, он полагал, что роскошь – это цацки: ботинки, часы, телики, мобилы. Не умел никуда вкладываться, не боялся все проебать, жил как мог, и казалось, что богатство застало его врасплох. – Захочу и золотой вставлю. – Шик какой, будешь как гангстер. – Давай без америкосских словечек. – Тогда как браток. Он хрипло засмеялся, повернулся ко мне. В уголке губ у него застыла капля крови. – Сегодня ночью пойдем с тобой дело делать. – В смысле под землю? – Ты уже взрослый. Когда мне было шестнадцать, отец мне все показал. Я до восемнадцати работал как сука просто, потом два года мозги в армии отбивали, когда вернулся, хотел только учиться, чтобы доказать себе, что могу. А потом из-под земли не вылезал уже. – Не жалеешь? Слизнул он каплю крови, пошатал языком какой-то другой зуб, проверяя. – Не жалею. Живу не зря, это самое главное. Знаю, от чего умру, это тоже хорошо. А я вот смотрел на него, серовато-бледного, озлобленного, и думал: не очень-то это хорошо, батянь, не надо пиздеть, ни себе, ни мне. Глаза его вдруг блеснули. – Ты чего, боишься, что ль? – Не-а, – сказал я. – Ничего в жизни не боюсь. В ней нечего бояться. Сказал такое и гордо утопал на кухню, а спину мне сводило от его взгляда. За завтраком снова стали про это разговаривать. Я ковырял вилкой кусок пиццы (отец запрещал есть ее руками, говорил, что мы как дикари), лениво написывал Мэрвину о сиропе от кашля, целую бутылку которого выдул, когда отец в который раз отказался лечиться. «Так штырило, братан, не поверишь, думал сдохну». «Хотя мы все сдохнем». «Земля, землица, ямы. А на вкус он как малина в освежителе для тачки». «Так блевало, я не могу». «Мэрв? Мэрв! Где ты?» Он мне не отвечал, может спал, может с девчонкой зависал, но я все равно продолжал писать ему хотя бы потому, что мне не хотелось встречаться взглядом с отцом. – Да убери ты свою игрушку! Он стукнул меня по руке, я тут же сунул телефон в карман. – А чего такого-то? Чего тебе надо от меня? – Ты, дебил, у тебя великий день сегодня. – Ну да, день, за который у меня жизнь лет на пять сократится. Это-то я понял. Думал, сейчас вмажет, или орать будет для начала, а он посмотрел на меня так торжественно, только что слезы в глазах не стояли. – Будешь мир защищать. Ну славно! А об этом и не узнает никто. – Ты спасешь сотни жизней. Может, миллионы даже. – И чего, они все дороже моей? – Ну, тут я за арифметику. И две дороже одной. Триста дороже двухсот. Ой, заведет тебя эта арифметика не туда, думал я. Был в его формулах, очень простых на самом деле, какой-то беспредельный ужас. Отец закурил, положил в чай четыре ложки сахара, долго его размешивал, раздраженно звеня ложкой, потом сказал: – Vulnerant omnes, ultima necat. – Каждый час ранит, а последний – убивает. – Чего, умный, что ль, стал? – Мне подружка моя немецкая рассказала. Эдит, короче. Это гравировали на часах, писали вроде еще на картинах. – Трахаешь ее? – Не. – Конечно, умная баба в постель с мужиком не ляжет. Любить будет, а не ляжет. |