Онлайн книга «Красная тетрадь»
|
– Как ужасно, – сказал я. – А что в этом такого уж ужасного? – Вредно для здоровья. – А не «по хуй» ли, что я курю, если мы с тобой все равно умрем молодыми? Я сказал: – Ты говоришь так, как будто мы умрем зря. – А я разве говорю, что это плохо, что мы умрем молодыми? Не хватало еще стать старым. Старые люди ужасные и морщинистые, они такие отвратительные. Меня тошнит от старых людей, никогда не стану старым. – Неуважение к старшим – признак нравственного упадка, – сказал я. – А какое ж революционное свержение основ без неуважения к старшим? Я сказал: – Глупости. Отстань от меня. – Это революция-то глупости? – Отстань. – Нет, Жданов, ты скажи. – Ну что тебе сказать? Мы шли вдоль белого забора, и Боря иногда ловко подпрыгивал, оттягивал ветки, и те хрустели, гнулись. Зачем без причины делать больно даже такому неразвитому живому существу, как дерево? Дерево дает тень и плоды, оно полезно. Если молчать, подумал я, вероятно, Боря отстанет и уйдет. Ему просто станет скучно. Впрочем, рассчитывать на это не стоило – Боря прекрасно умеет развлекать себя сам. Он сказал: – Ты в курсах, что мы с тобой в группе риска? – Да, – сказал я. – Может, мы сойдем с ума и умрем. – Да, – сказал я. – Но попробовать стоит. – Потому что у тебя такой нестабильный рассудок, крошка политрук! Ты такой впечатлительный! – А ты импульсивный. Я думаю, это ты сойдешь с ума и тебя утилизируют, – сказал я. Я решил, что тут-то Боря и разозлится по-настоящему, но он вдруг сказал: – А, наверное. Мне кажется, он вовсе не боится смерти, а боится, скорее, что на него перестанут обращать внимание. Некоторое время я шел молча. Солнце стало яркое-яркое и уже припекало. Я пожалел, что не надел панамку. Потом мы свернули на бульвар, засаженный раскидистыми деревьями, которые щедро разливали на землю тень, и все стало хорошо. Пахло чем-то сладким, древесным, сочным. Вдалеке виднелось море. От такого солнца, подумал я, можно выгореть дотла. А в тени хорошо, и голова сразу охлаждается. В магазинчике у пляжа я купил две бутылки газировки – «Байкал» и «Крем-соду». Пересчитав сдачу и уложив ее в карман, я развернулся к Боре и сказал: – На что ты вообще рассчитываешь? Побить меня? – А мы разве не товарищи? – Да, – сказал я. – Мы товарищи, хотя это очень сложно. Но это не значит, что тебе все прощается. Мой тебе совет: спрашивай с себя хоть иногда. И самым строгим образом. Тогда ты вырастешь как личность. – Ах, Арлен! И все же, и все же я верить не брошу, Что надо в начале любого пути С хорошей, с хорошей и только с хорошей, С доверчивой меркою к людям идти! – Это хорошее стихотворение, – сказал я, вручив ему одну бутылку. – Там еще есть: ты сам своей мерке большой соответствуй. Вот, неси. Справедливое разделение труда. И опять мы пошли к бульвару, где тень, и я мечтал об этой тени, как мечтают о воде, когда хотят напиться. Я испытывал ужасное напряжение: вспомнилось, что завтра будет первая процедура, и все, что мне написала мама, и моя бестолковая телеграмма, отправленная ей, и разбитые коленки снова начали болеть. Мы дошли практически до середины бульвара, когда Боря сказал: – Приколись, Арлен, как на тебя всем «по хуй»? – Что? – спросил я. Боря склонил голову набок, зевнул, а потом сказал: – Мы-то с Володей – это понятно. Батя поехавший, а мамке плевать. Фирин папа не хочет умирать. Валиному дядьке плевать, она сирота, по сути. Андрюшина мамка безвольная, а батя у него парализованный, ну и семейка. А тебя-то мамочка, наверное, любит. Ты же один у мамы сын. И ничего, что ты «наебыш», все равно, ты у мамочки один. И как же это она тебя сдала, если она такая хорошая, такая честная женщина? Может, ты ей все-таки немножко жизнь сломал? |