Онлайн книга «Щенки»
|
– Хрена себе ты филолог. – Кстати, это слово третьего склонения. Omen, ominis. Я филолог. Вот так! – Ну не суть. Бабушка с дедушкой Антоновы, царствие им небесное, святые были люди, побаивались его сначала, мне кажется. – Знаешь, Виктор, я не могу быть уверенной, но мне кажется, что у меня нет ни братьев, ни сестер. – Почему ты так думаешь? Можем как раз у Антона и уточнить. – Потому что мне сложно понять и представить тот коктейль из любви, конкуренции, ревности, обиды, нежности и поддержки, который есть между тобой и твоими братьями. Я сказал: – Ну, они не настолько глубокие личности, как я, уж поверь. – Вот видишь? Она помолчала и сказала: – Ты хотел спать. Давай спать. Я сказал: – Ну это я просто так рассказал. Просто, чтоб знала ты. Ночь за окном будто разбавили водой – становилось светлее, но и как-то тусклее. Я подумал – до чего холодно там, а дома тепло и хорошо, и можно спать до обеда. Ну, что я и исполнил с успехом. То есть, по первости, конечно, захватил меня неприятный сон. Такой, знаешь, когда вроде бы еще чуть-чуть, и поймешь, что ты спишь. А снилось мне, как сидим за столом и поминаем кого-то, кто во гробе, а гроб – в коридоре стоит, безо всякого уважения. Поминали вместе, живые и мертвые. Была и мать там, бабушка с дедушкой Антоновы, коих я любил очень когда-то, и Ленка, папина жена бывшая, и Антонов отец сам, что на Чуйском тракте разбился, и Анжела с Юркой, и Антон с Ариной, и Тоня тоже, и друзья мои служилые, кто живой, а кто – мертвый. Речи,конечно, говорились всякие о покойном, да только по этим речам я никак не мог понять, покойный-то – кто? Я имею в виду, очень были какие-то расплывчатые формулировки, вода какая-то, ничего не понятно. Я пил вместе со всеми, и вдруг увидел школьную свою любовь, она сидела с маленькой дочкой на коленях. Я спросил: – Оль, а ты чего здесь? И она сказала: – Я думаю, что ты большой молодец. Никто мне ничего не объяснял, и я пошел в коридор, думаю, глазком погляжу. Там Толик сидит на стуле, ботинки натягивает, и гроб перед ним. Я говорю: – Побольше уважения. А он мне: – Я зарабатываю деньги. Я говорю: – Деньги – деньгами. Имей уважение. А он дверью хлопнул и пошел – деньги зарабатывать, наверно. А вокруг гроба – водица грязная, как от растаявшего снега с ботинок – лужицы. И вот, открываю крышку, а там по закону жанра – я же и лежу. Ну, помоложе, чисто выбритый и в форме, при орденах. Я гроб закрыл и сказал: – Понятно. Заглянул в комнату, где празднуют, и сказал: – Ну, я пошел. Отец Антонов, разбившийся на Чуйском тракте, махнул на меня рукой, мол, иди-иди. Вышел будто за сигаретами, а попал на двор к бабушке с дедушкой Антоновым. Какие хорошие люди были, думал, только старые – она ушла, и он за ней вскорости. Давно это было, с тех пор участок захирел малька, а тут гляжу – малина, курицы какие-то бродят. Зашел в сарай за косой – траву покосить, а сарай – незнакомый совсем. Там девка сидит с узнаваемыми чертами матери моей и плачет. Тощая, чумазая, в синяках и ссадинах, землю скребет и говорит: – Хочу быть счастливой! Хочу быть счастливой! А волосы-то ее, волосы, подумал я, ну просто темно-русые – обычные волосы, как у меня. И дьявольского ничего не было, и глаза еще не волчьи – девчонка, как девчонка, только плачет. Запахло откуда-то вареным свиным сердцем – единственным блюдом в исполнении матери моей, которое можно было есть. |