Книга Щенки, страница 130 – Дария Беляева

– Век живи – век учись, – сказал я. – Ну, рождение солнца, по мне, довольно новогодняя штука.

– Да, – сказала Тоня. – Немного по-новогоднему. Но еще темно. Еще нет никакой смены сельскохозяйственного сезона. Это праздник предначала – поэтому у него есть благая и неблагая стороны.

Анжела сказала:

– Тоня, такая ты умница.

– Да, спасибо. Виктор говорит, что моя мама – фольклорист, может быть, я узнала это от нее. Я не помню.

– А ты чувствуешь себя могущественнее в святки?

– Да нет, как обычно.

Она почему-то напряженно вглядывалась в толпу, я пытался увидеть то, что видит она, но не мог – гулянья, радость, вспышки красного, белого, зеленого, синего, танцы, крики, песни.Диковатое и разухабистое веселье. Было в нем что-то такое подлинное, глубинное, почти, может, даже злое. Я заметил, что полушубки у мужчин вывернуты шерстью наружу, и еще заметил людей в масках коз и медведей – прямо очень и очень реалистичных.

На одних шестах, с которыми играли и дрались, вились разноцветные ленты, а на других, высоко поднятых к синему небу, сверкали вырезанные из дерева многочисленные солнца.

Все это было страшно заразительно, словно гуляки знали что-то, о чем не знаем мы, но звали всех случайно причастных принять участие в своем веселье.

Пахло горячим тестом и карамелью, медом и жареным мясом – неподалеку раздавали гуся, кажется, – редкую птицу в наших городских джунглях.

Все это так здорово, так маняще выглядело, и вдруг Тоня сказала:

– Здесь много таких, как я.

Анжела рядом со мной вздрогнула.

– В смысле?

– Живые и мертвые.

Тоня указала на шест в середине: развевались длинные, цветные ленты, и вокруг шеста прыгали и скакали люди, то в хороводе, то – расцепив руки.

– Живые танцуют с мертвыми, – сказала Тоня. – Какая-то чертова карусель.

Люди, кружась у столба, хватались за ленты, отпускали их, заплетали и расплетали, быстро-быстро. Но я не мог определить, кто из них живой, кто мертвый – в таком-то бедламе.

Да и зачем?

– Пошли потанцуем! – сказал я. – Как оно надо – живой с мертвой! Анжела, пошли!

Анжела с нервным смехом ухватилась за мою руку. Почему-то меня поглотило страшное веселье, мы танцевали, прыгали вокруг шеста, и я крепко держал руки Тони и Анжелы. А напротив меня скакала тетка лет, наверное, пятидесяти, и я вдруг понял, по взгляду, что она померла.

Но это мало ей мешало, и улыбка ее, застывшая, чудная, казалась мне вполне человеческой – ну просто немного другой, чем бывает она у живых.

Вспомнились эти картинки средневековые – пляска смерти, или как там – это правильно, всегда живые с мертвыми, по-другому ни у кого не получится.

Клянусь, я выпил только немного медовухи, еще у центрального павильона, но до чего пьяным я чувствовал себя.

Мы кружились под громкую, отдающую безумием музыку, и в какой-то момент я схватил Тоню и посадил к себе на плечи, она крепко вцепилась в меня, а я снова кружился, кружился, кружился.

Вдруг я услышал Тонин смех – громко-громко, вообще неожиданно.

Анжела крутилась с синей лентой в руках, прыгала, каккозочка, а потом, крепче обхватив ленту руками, подалась назад, едва не упав. Я схватил ее и, с Тоней на плечах, выбрался из эпицентра всеобщего веселья, запыхавшийся и голодный.

Я поставил Тоню обратно, она вскрикнула.

– Ой!

Потом опять засмеялась.

Теперь-то мне было ясно, что в той веселенькой, пестрой толпе мертвых действительно было в достатке – в своем странном, пьяном кружении мне даже показалось, что я видел одного, чья голова держалась на ненадежном прицепе кожи и растянутых мышц, а кость была подломлена, как деревце.