Книга После развода не нужно возвращать, страница 65 – Катя Лебедева

Съехал.

Уехал домой.

Значит… Значит все это время… Эти нежные прогулки, эти своевременные звонки, эта настойчивая, но бережная забота, которая по капле растапливала лед в моем сердце… Он делал это, зная, что уедет? Зная, что мы с Алисой снова остаемся одни. Я ничего не понимаю.

— Спасибо вам, — благодарю мужчину и ухожу, а у самой не только голос дрожит, но и руки.

— Не за что. Всего доброго, — бросает мне вдогонку.

Я не плачу. Слез нет. Я не злюсь. Язык не поворачивается назвать его подлецом за такой дар. Я просто стою и не понимаю, не понимаю ничего, прижимая документы к груди.

Медленно поворачиваюсь, дохожу до лифта и спускаюсь вниз. Мне нужно домой. Просто добраться до дома, где меня ждут дети, где привычный, понятный мир. Мне нужно просто добраться.

Ева

Мир за окном такси плывет расплывчатым маревом, подпрыгивает и вздрагивает на колдобинах, но я почти не чувствую тряски. Внутри меня царит пустота, словно все чувства вымерли разом. Я смотрю на проплывающие мимо огни, но вижу лишь призрачные образы, проступающие сквозь них: бездушные, строгие буквы в выписке из ЕГРН и спокойную, ничего не значащую улыбку незнакомого мужчины в дверях роскошного пентхауса.

Съехал.

Уехал.

Эти слова отдают в висках тупой болью, выбивающей мои надежды.

Он сдался. Всего через месяц. Через месяц ухаживаний, взглядов, наполненных немым вопросом и робкой надеждой, осторожных, едва заметных прикосновений, что заставляли мою кожу помнить, а сердце сжиматься от забытого, сладкого яда его близости.

Я только-только осмелилась отпустить в прошлое старую злость, только-только позволила затянуться кровоточащей ране тонкой, нежной пленкой новых, пугающих чувств. Я почти поверила, что упорство — это навсегда. Что на этот раз он не отступит, не сломается, не предаст. А он…

Он просто оставил мне в качестве царского, прощального подарка свободу, в которой я, к своему ужасу, вдруг совершенно не нуждаюсь. Какая горькая ирония судьбы.

Но самое страшное, что ему верила не только я, но и дочка. Он бросил и ее без предупреждения, не попрощавшись, и мне предстоит теперь сказать, что папа исчез, навсегда, словить ее гнев, и стать ужасной мамой, которая украла у нее папу снова.

Таксист, фыркнув, останавливается у моего подъезда. Выхожу на улицу, и захлопываю дверь машины. Вечерний воздух обжигает щеки, но не может растопить внутреннее оцепенение. Я собираюсь было сделать шаг к знакомому входу в свою по-женски одинокую, пусть теперь и финансово обеспеченную берлогу, и замираю, как вкопанная.

На лавочке, у самого входа, под слабым, дрожащим светом старого фонаря, сидит он.

Глеб.

Он сидит, откинувшись на холодную спинку скамьи, и вся его поза, вся линия плеч говорит об усталости и… ожидании. Терпеливом, почти смиренном. Рядом с ним, на деревянной скамейке, лежит большой, пышный букет, и это не кричащие алые розы, а какие-то нежные, осенние цветы. Он не курит, не отвлекается на телефон. Он просто сидит и ждет. Словно ждет здесь всю жизнь, с самого начала.

Я медленно, будто ступая не по твердой земле,а по тонкому льду, способному треснуть в любой миг, приближаюсь к нему. Он поднимает голову, и его взгляд, темный и глубокий, встречается с моим.

— Я… я была там, в твоем пентхаусе, — начинаю хрипло. — Мне сказали, что ты съехал. Что уехал к себе домой, в другой город. Я подумала… Я решила, что все кончено. Что ты просто оставил мне этот офис и эти бумаги в качестве прощального подарка и… исчез.