Книга После развода не нужно возвращать, страница 33 – Катя Лебедева

От его тона, от этой леденящей душу уверенности у меня по спине бегут противные мурашки. Это совсем не та реакция, не тот гнев, к которому я мысленно готовилась. Это что-то другое, незнакомое и оттого еще более опасное, будто я стою на краю пропасти, не видя ее дна.

— Ты, похоже, окончательно тронулся умом, если до сих пор не понимаешь таких простых и очевидных вещей! — почти кричу, инстинктивно отступая на шаг назад и чувствуя, как холодная, полированная поверхность стола упирается мне в спину, не оставляя пути к отступлению.

Как же эта ловушка бесит. И как я позволила себя в нее загнать?

— У тебя есть жена! Беременная жена, моя сестра! Или ты разведешься с Ирой и снова жениться на мне, своей бывшей, только чтобы оправдать эту дешевую, пошлую театральную постановку, которую сам устроил здесь ради подписания нескольких бумажек?

Он останавливается прямо передо мной, совсем близко, нарушая все границы личного пространства, я чувствую исходящее от него тепло. Его взгляд становится пристальным, изучающим, пронизывающим насквозь, будто он пытается прочесть самые потаенные мысли в моей голове.

— А с чего ты взяла, что я вообще женат? — произносит на удивление мягко, почти нежно, и эти его слова повисают в воздухе тяжелым, необъяснимым грузом, полностьюлишая меня дара речи и способности мыслить, переворачивая все с ног на голову.

Я замираю на месте, пытаясь переварить услышанное, но мозг отказывается работать. Мыслей нет, одна сплошная, оглушающая белизна, будто я попала в снежную бурю.

— В каком смысле… «с чего я взяла»? — наконец выдавливаю из себя, чувствуя, как твердая почва уходит из-под ног, оставляя в душе лишь зияющую пустоту и хаос. — Ты… ты сам тогда сказал! В том торговом центре! Я тебя поздравила с беременностью Иры, и ты ничего не отрицал, не поправил меня! Ты стоял рядом с ней, такой сияющей, счастливой, и все выглядело так, будто вы настоящая семья, которая ждет ребенка!

Он смотрит на мое растерянное, потерянное лицо, и его улыбка становится еще шире, еще мягче, почти нежной, что пугает и смущает меня еще сильнее, чем его гнев, потому что эта нежность кажется такой же настоящей, как когда-то давно.

— Ева, ты все еще такая же наивная и прямолинейная, как и много лет назад, — говорит Глеб, и в его голосе звучит странная смесь искреннего восхищения и едкой, снисходительной насмешки, от которой щемит сердце. — И знаешь, мне это в тебе до сих пор безумно нравится.

Ева

— Что… что за бред ты сейчас сказал? — не могу скрыть недоумения в голосе. — И как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? С этим… хамским высокомерием, будто ничего и не было! Ты действительно считаешь, что все эти годы можно вот так легко вычеркнуть? Что нашу общую историю, всю боль и предательство, можно перечеркнуть одним росчерком пера, как черновик контракта?

Говорю все это, а Глебу все равно, он и глазом не моргнул ни разу, ему все еще забавно, его все умиляет. Но все же в какой-то момент улыбка уходит, и он становится серьезным, подбирается и мы разговариваем уже как взрослые люди.

— Я не потерплю обвинений в хамстве, Ева. Каждое мое слово сейчас — это не высокомерие, а выстраданная правда. Я не играю в слова и не бросаю их на ветер. Я говорю лишь факты. И ты только что услышала все, что было необходимо.