Книга Измена. Счастье вопреки, страница 87 – Катя Лебедева

Вижу, как тяжело ему становится дышать, но он все же согласно кивает и уходит. Как жаль, очень-очень жаль, что все так получилось, но я не знаю, что еще мы могли сказать, что мы должны были сделать.

Сын поднимается по лестнице, громко хлопает дверью своей комнаты, и вместе с этим хлопком, мы вздрагиваем, и Витя идет на кухню,а я семеню следом. Муж достает из шкафа стакан и наливает ледяную воду из-под крана, залпом ее выпивает, и мне, только глядя на него, становится резко холодно. Терпеть не могу такую воду, это ужасно.

— Он хотел, как лучше, Вить. Его можно понять, — закрыв за собой дверь, говорю это мужу. Он усмехается, наливает второй стакан. — Он остался один с тобой на руках. Да, это сейчас жестоко прозвучит, но разве она недостаточно тебе дала? Неужели была действительно такой плохой матерью?

— Была, Аня, была. Просто раньше я это списывал на свой тяжелый характер, ведь она часто подчеркивала, что я весь в отца, а я видел, каким был отец, и поэтому просто смирился. Вот только, оказывается, на самом деле она меня ненавидела, — с болью бросает в мою сторону.

Понимаю, что ему тяжело, но все равно мне тоже больно от его слов.

— Теперь я понимаю, к чему были эти постоянные придирки. Понимаю, почему она все время грозилась отправить меня в какой-нибудь спец интернат. Она вымещала таким образом, на мне свою боль. Я не помню, понимаешь, не помню от нее материнского тепла и ласки, но просто считал, что, ну вот так сложилось, и я такой тяжелый ребенок и должен ее любить.

Усмешка пропитала каждое его слово, и понятно, как ему на самом деле больно. Но он не показывает этого.

— На самом деле любить было некого, некого, Аня, понимаешь? И он тоже хорош. Вообще не понимаю, зачем он так сделал. Папка эта еще дурацкая.

О да, кстати, папка, я совсем о ней забыла. Она так и осталась лежать в машине вместе со всеми фотографиями, которые Сергей Павлович скрывал.

Витя побоялся, а может быть, действительно пока не готов был увидеть настоящую мать, а я и не настаивала, пока мы ехали, но уверена, однажды он и кассеты посмотрит, и фотографии, и все обязательно поймет.

Конечно, мне бы хотелось, чтобы это произошло раньше, но почему-то кажется, что это случится поздно. Но, в любом случае, они поговорили, выслушали друг друга, высказались. Они даже успели поругаться в больнице так, что пришли врачи и выставили нас за дверь.

Но почему-то мне кажется, что сегодня они сделали огромный шаг друг другу, даже если больше и не поговорят, на душе у каждого полегчало.

— Я не прошу тебя ее прощать, не прошу тебя ее понимать, я прошу тебя помириться с отцом. Ему не так много осталось,и он действительно обо всем сожалеет, ведь порой осознание приходит к нам слишком поздно. И вот в эти самые поздние моменты, тяжелее всего, когда ты просто не знаешь, как, не знаешь и боишься подобрать не те слова.

Не понимает он моих слов, но это больше похоже на отрицание происходящего, и сейчас нельзя ни в коем случае отступать, как бы не хотелось.

— Вы же два упертых барана, ужасных барана, которые никогда не извиняются, и признают ошибки лишь в своей голове. Наедине с собой вы многое можете сказать, но вот так глаза в глаза друг другу... Вы оба должны сделать этот первый шаг. Он сделал, он был готов, а ты закрылся.