Книга Шпион из поднебесной, страница 18 – Дмитрий Романофф

Я заметил, как люди в деловых костюмах исчезали за неприметными дверьми с бесконтактными считывателями, в то время как туристы довольствовались общим пространством. Это был город в городе, с чёткой сегрегацией доступа. Открытость для публики была иллюзией и гениальным пиар‑ходом. Ты мог зайти внутрь, но все настоящие процессы и рычаги власти были скрыты за этим прозрачным, но непреодолимым барьером из стекла, стали и технологий.

Выйдя на залитую солнцем площадь, я сделал глубокий вдох. Теперь я понимал, в чём была суть «электричества», висящего в воздухе. Это была энергия чистого, сконцентрированного капитала и человеческого ресурса в невероятно плотной синергии. Деньги были не просто средством, а божеством, которому поклонялись в этом храме из стекла и стали. Мне предстояло научиться говорить на языке этого божества, чтобы использовать его же силу против него самого.

У меня ещё оставался целый воскресный день. На следующее утро, отбросив все остатки сомнений, я отправился по адресу, который выяснил с трудом. Школа Вин‑Чун располагалась не в блестящем небоскрёбе, а на втором этаже старого здания в западном районе, затерянная между лавками с морепродуктами и мастерскими по пошиву одежды. Я поднялся по узкой, скрипучей лестнице. Что может противопоставить какой‑то гонконгский мастер после моих занятий в Шаолине?

Дверь была открыта. Зал оказался небольшим и акцентированно аскетичным. Никаких позолоченных драконов или алтарей я не увидел. В зале стояла простая зеркальная стена, несколько деревянных манекенов и потрескавшиеся от времени каменные плиты пола. Тишина, нарушаемая лишь ритмичными звуками ударов.

В зале тренировались несколько человек. Это был тяжёлый, монотонный труд. Они отрабатывали одно и то же движение снова и снова. Короткие, взрывные удары по накладкам партнёра с минимальнойамплитудой. Никаких высоких ударов ногами или акробатических пируэтов, как в кино. Точность. Чёткость. Эффективность.

В центре зала стоял пожилой мужчина, которого все называли Сифу. Он был невысок, сух, движения его были лишены всякой зрелищности. Сифу не летал, а как бы перетекал. Он подошёл к одному из своих учеников, который пытался провести мощный, размашистый удар.

— Зачем тянешься? — голос Сифу был тихим, но весомым. — Ты открываешься. Теряешь центр. Вин‑Чун — это не о том, чтобы бить сильнее, а о том, чтобы бить ближе. Быстрее. Прямее.

Он не стал читать лекцию, а просто встал перед учеником в стойку. В следующий миг, прежде чем тот успел моргнуть, кулак Сифу уже мягко упёрся ему в грудь. Не было замаха или видимого усилия, а лишь мгновенное, неотвратимое поражение. Это было похоже на решение математической теоремы — элегантное, неоспоримое движение, не оставляющее места для возражений.

Меня поразила даже не скорость, а сам принцип. В Шаолине меня учили использовать силу противника. Здесь же был иной подход. Можно быть молнией, которая бьёт в одну точку, не давая силе противника даже родиться. Это была философия упреждающего удара, доведённая до абсолюта.

Я просидел там несколько часов, забыв о времени, наблюдая, как они отрабатывают «липкие руки». Это был тот же принцип, что и в тайцзи, но сведённый к тактильному наблюдению. Руки бойцов, казалось, срастались, ведя немой диалог, в котором проигрывал тот, кто первым терял концентрацию. Это был идеальный тренажёр для ближнего боя в тесном пространстве — в лифте, в переулке, в переполненном вагоне метро. Идеальный инструмент для оперативника.