Книга Жуков. Зимняя война, страница 43 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

«Становится все большехлопот…». Что это значит? Это значит, что он горит синим пламенем. И единственным шансом потушить этот пожар — окончательно и бесповоротно стать на путь государственной измены.

Выйдя на улицу, «Жаворонок» почувствовал, что его шатает. Он прошел несколько кварталов, машинально заходя в подворотни и оглядываясь. В кармане лежал конверт с деньгами, тяжелый, как граната, а в голове — приказ, звучащий как смертный приговор.

Он не заметил, как оказался на набережной Фонтанки. Оперся о холодный гранит парапета, глядя на черную воду. Бежать. Оставить все. Жизнь вшивого техника-интенданта, вечный страх, эту проклятую страну… Мысль отозвалась сладким ядом.

Внезапно его плеча кто-то легонько коснулся. Воронов вздрогнул и резко обернулся. Рядом стоял молодой человек в штатском, в аккуратной фетровой шляпе. Он улыбался.

— Товарищ Воронов? Алексей Иванович? — спросил незнакомец вежливым, почти дружелюбным тоном.

Ледяная волна страха накатила на Воронова с новой силой. Это не финны. Слишком уж, по-советски, веселый голос.

— Я… я вас не знаю, — пробормотал он, отступая на шаг.

— А мы вас знаем, — парировал молодой человек, и его улыбка стала чуть холоднее. — Простите за беспокойство. Хочу пригласить вас на беседу. По тому самому вопросу, о котором вы так беспокоились в бане на Кронверкском. Насчет комкора Жукова.

Он сделал паузу, чтобы этот перепуганный вусмерть техник-интендант 2-го ранга осознал весь ужас своего положения.

— Мы можем помочь вам разобраться в этой… щекотливой ситуации, но для этого нужно ваше полное и честное сотрудничество. Идемте? Машина рядом.

Воронов стоял, парализованный. С одной стороны — финны с их угрозами и призрачным спасением. С другой — НКВД, чье «сотрудничество» было синонимом казни или пожизненной кабалы. Он был зажат между двумя жерновами, и оба сулили ему гибель.

Он посмотрел на воду, потом на вежливого молодого человека, в глазах которого читалась непоколебимая уверенность в его согласии.

— Я… я иду, — хрипло выдохнул он, понимая, что другого выбора у него попросту нет.

Белоостров, штаб 7-й армии

В Белоострове штаб 7-й армии располагался в здании бывшей средней школы. Войдя внутрь, я ощутил знакомую по Халхин-Голу атмосферу предвкушения предстоящего сражения — табачный дым, запах свежей типографскойкраски от только что отпечатанных карт, сдержанные голоса командиров и негромкое кваканье полевых телефонов.

Меня проводили в просторный класс, где вместо парт стояли, видать, наскоро сколоченные столы, заваленные картами Карельского перешейка. Командарм 2-го ранга Яковлев, человек с усталым, одутловатым лицом, поднялся мне навстречу. Рядом с ним — комбриг Гордов, худощавый и энергичный, с острым, цепким взглядом начальника штаба. Члены Военного совета, Клементьев и Штыков, наблюдали с непроницаемыми лицами партийных работников.

— Георгий Константинович, добро пожаловать в штаб 7-й армии, — без особой теплоты произнес Яковлев, пожимая мне руку.

В его тоне сквозила затаенная обида человека, чью работу приехал проверять человек из Москвы. Я не стал сразу ничего говорить, лишь кивнул и подошел к большой карте, висевшей на стене, где были нанесены условные обозначения наших частей.

— Всеволод Федорович. Товарищи, — начал я, обводя взглядом собравшихся командиров. — Я собрал вас не для того, чтобы критиковать, хотя, судя по обстановке, которую я видел в 50-м стрелковом корпусе, дела ваши обстоят не лучшим образом. Я собрал вас, чтобы сообщить, что ситуация требует немедленной корректировки плана наступления.