Книга Жуков. Халхин-Гол, страница 63 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

Что теперь делать? Доложить начальнику поезда? Или, на первой же станции, сотруднику органов?.. Эх, жаль, Конев далеко. Его бы это нападение уж точно бы заинтересовало.

Ведь если я и впрямь выбросил из вагона диверсанта, то враг имеет весьма разветвленную сеть агентуры в нашем тылу. И уж точно — своих осведомителей. Нет, тут надо докладывать на самый верх.

Сбоку распахнулась еще одна дверь — та, что вела из тамбура внутрь вагона. Я машинально посторонился. В тамбур просочился сухощавый старичок в кителе и фуражке с красным околышем. Окинул меня взглядом, покачал головой.

— Ежели уж курите в тамбуре, товарищ командир, — проворчал он, — то двери не открывайте. Сорветесь с площадки ненароком, а мне отвечать?

— Двери надо запирать, папаша, — откликнулся я, не вникая в суть сказанного.

— Так с вами запирай не запирай, — продолжал ворчать проводник, протискиваясь мимо меня, чтобы затворить, наконец, злополучную дверь. — Что это? Не ваше ли?

Он указал на пол. Я глянул. Нож. Наверное, тот самый, которым меня пытался ударить узкоглазый. Кем бы он ни был, а намерения у него были самые серьезные… таким свинорезом он бы уделал меня, будь я менее поворотлив.

— Мой, — сказал я и подобрал клинок.

Ножичек оказался знатный. Такие не предназначены для того, чтобы колбаску нарезать. Лезвие прямое, обоюдоострое с бороздкой дола. Рукоятка сделана из упругого материала, вроде коры пробкового дерева. При ударе ладонь не соскользнет. Вот только ножен ему не хватает.

— В купе пройдете или здесь будете следовать? — ехидно осведомился старик.

Хороший вопрос. Торчать в тамбуре, где несмотря на закрытую дверь, все еще сквозило паровозной гарью, мне не расхотелось. Пойти что ли спать лечь? В последние недели на Халхин-Голе мне было не до сна.

Я сунул нож неизвестного лезвием в рукав. Толкнул дверь и оказался в узком коридоре купейного вагона. Двери купе не сдвигались, а распахивались в коридор. Я нашел ту, что была с цифрой «17». Отворил.

Дама, укрывшись одеялом по грудь, читала толстый журнал. На голове у нее была косынка, скрывавшая накрученные на бигуди локоны. На меня она глянула лишь мельком. Штерн уже спал на верхней полке.

Я сел на полку напротив попутчицы и стал смотреть в темное окно. На столике под зеленым тканевым абажуром светила лампа, так что на стекле отчетливо проступало отражение моего лица.

Вернее — не моего. Жукова. Высокий с залысинами лоб. Глубоко посаженные глаза. Прямой нос. Плотно сжатые губы. На широком подбородке ямочка. Ничего лицо. Такие должны нравится женщинам… Невольно вспомнила медсестра Зина. Я отогнал эти мысли.

В рукаве что-то мешало. Нож. Чтобы не пугать попутчицу, потихоньку вытряхнул его и сунул под подушку. Состав начал сбавлять ход. Видимо, подходил к станции. Деревья за окном перестали мелькать, зато появились огни какого-то населенного пункта.

Соседка по купе всполошилась. Выскользнула из-под одеяла. Сунула ноги в туфли, схватила сумочку и выскочила из купе. Проснулся и командарм. Грузно спустился с полки. Сел напротив, взял пенсне, протер окуляры носовым платком.

— Надеюсь, вы понимаете, Георгий Константинович, что ваши методы — опасный прецедент, — вдруг заговорил он, словно продолжив давний разговор. — Если каждый командир начнет действовать по своему усмотрению, игнорируя уставы, у нас не будет армии. Будет партизанский сброд.