Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 77 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Полок и лавки в бане были уже готовы. Пронька натаскал холодной воды в бочку. Баню протопили от души — градусника, как в моей прошлой жизни, тут не имелось, но по ощущениям жар был под сотню.

На веранде стоял стол, а на нем — немудреные закуски. Трофим приволок сушеной соленой рыбки: хорошую связку тарани и четырех каспийских леща, как их сосед обозвал.

— Давно лежали, часу своего дожидались, — с улыбкой прокомментировал он.

Сидор притащил с ледника небольшой бочонок пива и такой же — с квасом, литров по десять каждый. Сам проявил инициативу или работнички сговорились — история умалчивает, но к столу пришлось.

— Холодненькое. У Тимофеевны прямо на леднике стояло. Нынче погуляем, братцы, — разливал по кружкам пенное здоровяк.

Пиво было домашнее, не крепкое — три-четыре градуса, не больше. Из ржаного солода Тимофеевна варит. Но хмель чувствовался.

— Обычно оно мутное, а тут я попросил бабку процедить — гляди, какая красота, — улыбался Сидор.

Я заранее навязал десять веников: восемь дубовых, крепких, и два — из можжевельника. В прошлой жизни иногда такие пользовал, решил и здесь освежить ощущения. С ними только аккуратнее надо — потом как после порки розгами с полока слезешь. Запарил веники в тазу и оставил доходить.

Зашли внутрь. В бане стоял аромат можжевельника и свежего дерева. Дед, присев на нижнюю лавку, с удовольствием вздохнул:

— Вот это благодать… Спасибо, внучек.

Веники распарились как надо: листья не осыпались, ветки гибкие, а запах…

— Ну давай, Сидор, полезай на полок. Как и обещал, — сказал я.

Сначала разогнал над ним пар. Здоровяка пока не пробирало.

— Ну-ка, Трофим, плесни на камни ковшик.

От камней пошел жар, уши в трубочку сворачиваются. Я повторил процедуру и стал, сначала медленно, потом ускоряясь, парить Сидора — с ног, постепенно переходя на спину.

— Хорошо-то, как, — пробормотал в доски здоровяк.

Я прибавил темп. Трофим снова по моей просьбе добавил воды на каменку.

— Кажись, хорош, — выдохнул Сидор. — Припекает уже.

Он поднялся с полока, его слегка повело, но потом как ветром сдуло из парной — только пятки сверкнули. Я тоже вышел на веранду и прыгнул в пруд следом.

— Ну ты зверюга, казачонок, — сказал он, довольно щурясь. — Меня так в жизни не парили. Думал, выдержу, а тут, гляди, чуть не сомлел. Добре, добре, — хлопнул он меня по спине.

— Дай-ка сюда тот, колючий, — попросил Трофим, кивая на можжевеловый веник. — Спину прихватило намедни. Пронька, чаво уши развесил — давай, батю похлопай.

Пронька хорошо прошелся по спине и пояснице отца — видать, насмотрелся, как я дубовыми Сидора парил, и решил повторить то же самое колючими.

— Ох, мать твою… Изверг, полегче!

Спина у Трофима теперь была исцарапана, с кровоподтеками. Я по прошлой жизни знал, что после можжевеловых веников такое бывает. Мирон, сидя на полке повыше, лишь ухмылялся. Дед держался, как стойкий оловянный солдатик.

Я вышел на веранду, взял ведро, куда заранее развел хороший кусок соли. Все уселись кто на полок, кто на лавки, и я стал ковшикза ковшиком поддавать.

Через какое-то время видимость в парилке стала нулевая — соль стояла в воздухе плотной завесой и медленно шапкой опускалась от потолка к полу. На языке и коже она ощущалась. Для дыхания — самое милое дело, знаю по опыту.

Дед, весь красный, сидел в старой папахе: