Книга Телохранитель Генсека. Том 5, страница 32 – Петр Алмазный, Анджей Б., Юрий Шиляев

— Поначалу будут, — согласился я. — Но через год станут сами за ней повторять. Идеи-то у Гали хорошие. Такой уж у нас народ: сначала ругаем, потом гордимся.

Мы помолчали. Брежнев снова разложил лоскуты, глядя на них внимательно, как на карты неизвестной страны.

— Знаете, — нарушил я тишину, — в первый день, когда я её привёз на фабрику, думал: сорвется. Отойдет от станка, скажет, что руки болят, что голова раскалывается, что это все «для камеры». А она уперлась. Сорвалась позже уже, с мастером поспорила, чуть не ушла. Но потом вернулась и сказала: «Извините. Я учусь». Вот это было важнее любых обещаний.

— Упрямство у неё всегда было, это точно, — сказал Леонид Ильич. — И я теперь первый раз за много лет верю ей так, как должен верить отец дочери.

— Давайте так, — сказал он уже деловым тоном. — Кооператив не нужен. Время у нас такое, что аккуратность важнее скорости. А вот мастерскую при Доме моделей вполне можно организовать. Но тоже чтоб без фанфар. Гале надо дать должность не начальницы, а ведущего художника. Команду подберем ей хорошую. Например, устроим конкурс и привлечем победителей.

— Тогда уж чтоб никаких «Г. Б» на бирках, — добавил Рябенко по‑военному сухо. — Если уж по-советски делать, а не «под запад».

— Это даже не обсуждается, — подтвердил Брежнев. — На изделии указывается артикул, автор только в документах. Никаких «личных брендов» и никаких «спецмагазинов».

— Сделаем, — сказал генерал.

— Сделаем, — повторил я.

Брежнев собрал лоскуты обратно в конверт.

— Знаете, — сказал он, — меня часто спрашивают: «Зачем вы всё это придумали, Леонид Ильич? Зачем реформы, зачем эти ваши „малые“ дела?» А у меня есть простой ответ. Человек должен видеть смысл в своей собственной работе. Не в лозунге или чьей-то речи с трибуны, а в том, что он сам делает руками или головой. Когда смысл появляется — пропадают ненужные разговоры и лишняя злость. Вот и вся политика.

Длинный стол, обтянутый сукном, массивные стулья с высокими спинками — всё в зале заседаний несло отпечаток государственной важности. На стенах висели портреты Ленина и Маркса, чьи проницательные взгляды словно бы оценивали каждого из присутствующих.

Я, сидя не за столом, а на стуле у стены, снова ощущал себя не участником, а лишь наблюдателем. Но весьма заинтересованным наблюдателем, надо признать.

Атмосфера в зале витала напряженная. Люди сидели, почти не переговариваясь друг с другом, уставившись в бумаги. Лица у большинства были хмурые, у некоторых откровенно мрачные.

Я сконцентрировался, пытаясь уловить мысли тех, кто сидел за столом.

Первым ощутил беспокойство Машерова. Пётр Миронович сохранял внешнее спокойствие, внимательно листая документы, но его мысли метались. Он был озабочен тем, что заседание Политбюро начнется с критики реформ, на которые он сделал ставку в своей работе. Настолько, что на сегодняшний день прослыл чуть ли не главным реформатором Союза. И все, кто был недоволен изменениями, считали, что это Машеров «науськивает» Брежнева, забывая о том, что реформы мы с Леонидом Ильичом начали еще до того, как Машеров стал его первым замом.

Михаил Зимянин, давний противник Машерова еще со времен работы в БССР, нервно барабанил пальцами по столу. Его мысли были резкими, раздраженными: «Хватит уже этой ерунды! Машеров со своими новшествами в итоге всех нас подставит под удар. И как только Брежнев ему верит? Ведь ясно же, к чему приведут реформы, если Госплан уже страдает!»