Онлайн книга «Башня времен. Заброска в советское детство»
|
В комнате Рюха уже открыл банку консервированного горошка — видать, в тумбочке была, и теперь она пришлась ко двору. Сало, особенно если с горчицей, оказалось тоже вполне съедобным. Ну а жареная картошка, она и в Африке жареная картошка — во все времена. В общем, похавали знатно. А к чаю нашлись конфеты, герметично замотанные в целлофановый пакет, от тараканов. Это были приятные минуты жизни, и на кровать к оставленной книге про чуваков с мечами Рюха возвращался уже не с таким трагичным выражением морды лица. Да и Жека испытал некоторое умиротворение. *** С час Жека просидел на кровати: просматривал конспекты, перебирал отысканные в карманах и на полках вещи, листал записную книжку — в общем, ностальгировал. В конспектах веселили затёртые и замалёванные места, следы художеств человека-Костика. Имелась у него такая фишка: когда кто-то на занятиях оставлял свою тетрадь без присмотра, да хотя бы просто на секунду отворачивался, Костик был тут как тут. И когда обладатель тетради поворачивался обратно, он находил в тетради исполненный торопливой рукой рисунок. Костик не баловал разнообразием и рисовал всегда одно — то, что часто можно увидеть изображённым на заборах или на стенах в местах, которые называют отхожими. Руку мастера было ни с кем не спутать, работы его всегда были выполнены размашисто и крупно. Если предполагалось, что в конспект может заглянуть преподавательский глаз, оставалось только вырвать лист, в других случаях эти творения просто замалёвывали и как-то маскировали. О таком понятии как «перформанс» тогда ещё не слышали, потому на Костика сильно ругались, но он оставался верен себе. Карьера его внезапно оборвалась, когда отыскался акционист покруче. Аккуратный Гоша Чибирякин, обнаружив в своём аккуратном же конспекте по строительной механике очередное продолговатое творение мастера, не стал вырывать лист, обвёл рисунок рамкой, а ниже написал: «Мужской половой член, художник Константин Киселёв». Потом он то ли забыл об этом, то ли пошёл на принцип, но через время тетрадь попала в руки препода. Досталось тогда обоим. Хорошо, строймех у них вёл мужик хоть и строгий, но не подлый, и жаловаться в деканат он не побежал — а то неизвестно, чем бы ещё закончилось. Жека полистал тетради ещё немного (Рюха наверняка был в уверенности, что и его потянуло на учёбу, как остальных), поковырялся в сумке, большой, вылинявшей и почти пустой, заглянул непонятно зачем в зачётную книжку, в студенческий билет и паспорт. С фотографии в паспорте на него взглянул совсем зелёный пацан, растрёпанный и надутый. Да, было дело: хотелось выглядеть солидно, а получалось вот такое. Постепенно благостное настроение Жеку покинуло и пришла некоторая жажда деятельности. Потому что валяться тут было неправильно. До «часа икс» осталось уже меньше двух суток! Надо срочно что-то придумывать. Можно, конечно, взять и увезти отсюда всю компанию к себе домой. Под предлогом устроить встречу с другой, домашней своей компанией. Такое было на самом деле, уже под конец второго курса, всё получилось спонтанно и круто. Та встреча среди серых и грязных окраинных пейзажей стала действительно чем-то ярким и запомнилась Жеке на всю жизнь — а может, и не ему одному. Жекины родители тогда недоумённо глядели из окна дома, как в набитом под завязку флигеле не утихает бурление, братание, такой себе фестиваль молодёжи и студентов — в общем, что-то мощное и безудержное. И когда посреди ночи приехавших повели на ночёвку в пустую и нежилую, недавно купленную для него родителями квартиру одного примкнувшего к компании необязательного парняги, во флигеле наспех навели кое-какой порядок и, главное, унесли, заметая следы преступления, почти всю пустую тару. И всё равно Жекина мама, пересчитав оставшиеся пустые бутылки, запричитала: «Ничего ж себе! Ничего ж себе!» |