Книга Башня времен. Заброска в советское детство, страница 52 – Анджей Б., Лев Светлов

Воробей где-то на грани слышимости удивлённо и жалобно всхлипнул.

— Вот ты, — Жека перевёл палец на мелкого.

Тот, сидя на земле, умудрился каким-то образом подпрыгнуть, а потом энергично, по-паучьи, уполз за ноги товарищей.

— Нет, лучше ты! — Палец показал на всё того же высокого, и тот вздрогнул и нахмурился.

— Ты Брусли знаешь?

Тот Брусли определённо знал, но попробовал заговорить на другую тему, предыдущую и агрессивную.

— Видел, как Брусли бьёт? — перебил его Жека. — Вот так бьёт!

Он обозначил удар в плечо, немного не доведя кулак до грязноватой футболки пацана. Тот смотрел, настороженно выпятив нижнюю губу.

Говорить полагалось именно так, в одно слово: Бру́сли, с ударением на «у», потому что сказанного правильно никто бы здесь не понял. Ведь Брусли был не просто каратист, чемпион и тем более не актёр. Это был мифический, и в то же время как бы реально существующий человек, непобедимый боец, что иногда, при желании, ещё и снимался в разном кино. Таким же, кстати сказать, был и Рэмбо, обитающий в джунглях мускулистый солдат с повязкой в длинных волосах, исполин в полтора человеческих роста, что запросто мог заарканить верёвкой и сдёрнуть на землю вертолёт или выскочить из зарослей, упереться плечом и, скользя подошвами армейских ботинок по рельсам, остановить на ходу поезд. Рэмбо был американец и вроде бы даже воевал в каких-то далёких неизвестных странах против наших, но это не мешало им восхищаться.

Имя Брусли казалось слегка нелепым только поначалу, потом к нему привыкали, и уже находилось даже логичным и правильным, что оно похоже на брусья, на которых пацаны постарше накачивали себе плечи, грудь и дельтовидные мышцы. Еще в Жекиной памяти смутно брезжил брат героя, Бруслай, который дрался с тигром — хотя это мог также быть не очень удачно изображённый рисовальщиком плакатов и вдобавок неправильно транскрибированный всё тот же Брусли.

— Брусли так бьёт, что руки не видно, глаз просто не успевает руку заметить! — объяснил Жека.

Этот Брусли был китаец, а может и кореец, но не наш, доморощенный, а определённо импортный. А может, он был японец, хотя это конечно вряд ли, но кто их там разберёт. Потом каким-то образом выяснилось, что писать и произносить это славное имя следует всё же в два слова: Брус Ли. Но и Брус звучало тоже хорошо — твёрдо и несокрушимо.

Но всё это было неважно, главное — Брусли был неимоверно крутой. И в данный момент он был Жеке с Воробьём союзник. Он как бы встал с ними в этом опасном противостоянии плечом к плечу. И Жекиных с Воробьём противников его незримое присутствие заметно смущало.

— А он, — Жека указал на Воробья, и тот, и так изрядно уже сбитый с толку, испуганно моргнул, — он бьёт ещё быстрее! И сильнее! Пять лет на секцию ходит! Или шесть! Вот таким отдали родители!

Жека показал, каким Воробья отдали на секцию. Выходило, что отдали его очень невысоким.

— Карате кёкушинкай, — произнёс Жека со значением. — Слышали?

Сам Жека про карате в те годы уже скорее всего слышал, но слово «кёкушинкай» (на самом деле она произносилось и писалось несколько по-другому) выговорил, вполне могло так статься, вообще впервые в жизни.

Притихшие цыганчата вылупились на Воробья и повтягивали головы в плечи. И действительно, смесь удивления и ужаса на лице того смотрелась жутковато, и выражение это можно было принять за что угодно. А Жека продолжал свой эмоциональный рассказ — тянуть искусственную истерику было легко, примерно как катиться на машине с горы на нейтральной передаче.