Книга Башня времен. Заброска в советское детство, страница 17 – Анджей Б., Лев Светлов

Поев, Жека прошёлся по комнатам, посмотрел, потрогал: проигрыватель «Радиотехника» с пластмассовой прозрачной крышкой, колонки на полочке, рядом стопки пластинок: с десяток каких-то канувших в безвестность ВИА и певцов с певицами, отдельно — Окуджава и Высоцкий. Чёрно-белый телек, этажерка с журналами «Работница» и «Крестьянка». Советский шифоньер древесной расцветки, светло-коричневые полоски на тёмном. Как раз шифоньером Жеку было не впечатлить, он сам расстался с таким всего лет пять назад, отвезли товарищу на дачу. В зале стоял сервант, на полках его сверкал неизбежный хрусталь, раньше так было принято, а у кого-то оно и сейчас так.

У фотографии серьёзного мужчины в рамке на полке книжного шкафа Жека задержался подольше. Небольшая бородка, ирония во взгляде. Это был дядя Дима, тёти-Олин муж, моряк дальнего плавания, Жека его не помнил — тот ушёл очень рано. Жил он широко, и причиной ухода могли быть как скоротечная онкология, так и удар ножом в пьяной драке — Жеке-ребёнку это не казалось имеющим какое-то значение, он никогда и не спрашивал, а если спрашивал, то ответ давно позабыл.

Потом Жека увидел под столом свою сумку, полез внутрь — и понял, что перебирать свои вещи у него уже нет никаких моральных сил. Тогда он пристроился на диване и почти сразу уснул.

Жека не слышал, как пришла с работы тётя Оля. Только увидел, проснувшись, что заботливо укрыт тонкой простынёй в цветочек.

В окне большой круг солнца, красный от натуги, протискивался в прорезь между небом и городским, в крышах домов, горизонтом. Уверенный, что уж во сне-то точно перенесётся обратно, теперь Жека пребывал в растерянности. Чего они, эти туманные, спрашивается, тянут?

Он сходил в туалет, потом неуверенно заглянул в комнату тёти Оли — дверь была приоткрыта. Тётя Оля сидела за письменным столом, уткнувшись в бумаги. Она, кажется, работала бухгалтером, припомнил Жека. Сейчас она что-то считала, вычислительным инструментом ей служили деревянные счёты — электрические калькуляторы тогда уже появились, но стоили как крыло от самолёта.

— О, проснулся, — лицо тёти осветилось улыбкой. — Чего дрыхнешь, не приболел? Или опять ночью читал?

— Да не, — промямлил Жека, отвечая на оба вопроса сразу.

Тётя побежала на кухню, разогрела Жеки пюре с котлетой, наложила салата, сделала чай. Посидела, посмотрела, как он ковыряется в тарелке, и отправилась в комнату работать дальше.

Из еды Жека любил в детстве две вещи: мясной салат, который позже стали называть французским именем Оливье, и сгущённое молоко, сгущёнку. Нет, можно было любить, например, конфеты «Каракум» или сухой торт «Киевский», но что толку, если видишь это всё раз в полгода. Оливье Жека уважал и теперь, особенно если он с мясом, а не с какой-то беспонтовой колбасой; дома сам себе, правда, нарезал редко — лень. А сгущёнкой как-то, ещё только начав жить один, стал объедаться как не в себя, однажды сожрал за раз чуть не целую банку — и с тех пор как отрезало.

Жека помнил, как удивлялся, что у тёти Оли этот самый мясной салат на обед едва ли не каждый день, и сгущёнка в холодильнике не переводится, хоть он и налегает на неё без особых стеснений. И только много позже до него дошло, что едва ли это было совпадение — просто тётя Оля старалась ради него.