Книга Резидент КГБ. Том 1, страница 95 – Петр Алмазный, Лев Светлов

Напарница пожала плечами: принимай, мол, если забыла, чья сейчас очередь. Ирина про очередь помнила. Но у неё имелись некоторые резоны забрать ленту из устройства самой, чтобы никто другой её не увидел.

Там было что-то длинное, о стиральных порошках, сообщение для хозяйственного отдела. Степень приоритетности низкая. Ирина зашуршала шифровальными таблицами, шариковая ручка забегала по бумаге. Скоро всё было готово. Лист сложился вчетверо и нырнул в конверт. «Исполняющему обязанности резидента, секретно, лично в руки», — вывела Ирина аккуратным почерком. Конверт заклеила и пристукнула печатью, так было положено.

— Это для него.

Она повернулась к напарнице, досадливо скривила губы.

— Приоритет высокий. Отнесёшь?

Коллега привычно вздохнула. Проворчала что-то недовольное, больше для вида. Отношения Ирины с супругом не были для неё тайной, такое шило в мешке не утаишь. Приняла конверт, пошла из комнаты. Каблуки застучали по коридору, по лестнице, снова по коридору на другом этаже.

Кулачок стукнул по нужной двери.

— Разрешите, Олег Антонович?

Олег Антонович разрешил, и конверт лёг на его широкий начальственный стол.

Как только напарница вышла, Ирина принялась расшифровывать настоящее сообщение. Больше, конечно, для того, чтобы отвлечься от волнения. Но и стиральный порошок — дело в посольском хозяйстве нужное, пусть степень приоритетности в переписке имеет не самую высокую.

А исполняющий обязанности резидента советской разведки в Дании Олег Гордиевский распечатал предназначенный для него конверт. С сообщением, как он был уверен, от кого-то из Центра.

Когда Гордиевский развернул лист, пульс загрохотал у него в висках, как барабаны оркестра Советской Армии, а глаза полезли из орбит.

На листе оказалось только одно короткое слово.

Слово то было: «Беги».

* * *

Ладони мои вспотели, но руль я держал крепко. Был конец рабочего дня, самый час пик в Копенгагене. На улицы вывалились табуны транспорта, вечерний сумрак рассеяли огни машин и свет витрин и фонарей. Все торопились разъехаться по домам. Здесь можно было пролететь два перекрёстка за секунды, а на третьем застрять надолго. Вести в таких условиях слежку дело мучительное.

Но моя сегодняшняя слежка больше походила на преследование, на лихую погоню. Я нёсся за белым ситроеном на своём фольксвагене и не особенно заботился о конспирации. Потому что упустить того, за кем я сейчас гнался, было немыслимо.

Когда Гордиевский пробирался по коридору к выходу, в приоткрытую дверь своего кабинета мне удалось мельком увидеть его лицо. Сомнений не было: он купился, поверил. И теперь летел через город, не заботясь о том, следят за ним или нет. Он, может, и вовсе не смотрел в зеркала заднего вида. А если и смотрел, то ничего там с перепугу не видел. Он пребывал в панике, в том самом состоянии аффекта.

Я надеялся, что он сорвётся с места, и его паническое бегство не застало меня врасплох. Но я до сих пор не вполне верил в происходящее. Отчего он так легко поверил в мою (нашу с Ириной) провокацию — и рванул? Видимо, уверения Калугина о том, что сверху его прикроют, сработали не вполне. План, где все грехи сваливались на Кисляка, не показался Гордиевскому надёжным.

Ну а ещё: Гордиевский был трусом. И когда опасность, пусть и мнимая, явила себя в полный рост, он понёсся прочь, как перепуганный заяц.