Книга Молох, страница 50 – Оксана Сергеева

Она разложила яичницу по тарелкам и резала хлеб, когда услышала за спиной его шаги. Находясь в легком напряжении, Ева не стала оборачиваться, боясь, что Кир заметит ее состояние.

– Доброе утро, – сказала она, не глядя на него.

Он обнял ее сзади, повернул к себе лицо и поцеловал в губы. Она замерла в его руках. Стояла смирно, будто пережидая приступ страсти.

– Полетали, да? – низко сказал он с такой интонацией, что Ева не поняла, был ли это упрек.

– Я с ножом, – объяснила она свою скованность в движениях.

– Я вижу.

– Чай, кофе? – спросила она.

– Кофе.

– С сахаром? Я кофе пью без сахара, а чай люблю сладкий.

– Я тоже.

Чувствовал ее смятение. Оно читалось по напряженным плечам, спине.

– Садись, я налью, – отложила нож.

Ева была смущена, но то были не стыд или сожаление о ночных откровениях. То был страх. Неопределенность выматывала, а Кир ничего не объяснял.

Он развернул ее к себе и стал целовать напористее, потом приподнял за талию и, продолжая целовать,унес в гостиную на диван. Там стащил с нее футболку и штаны. Хотел снова увидеть ее страстную, дрожащую и ошеломленную удовольствием…

Яичницу ели холодной. Кофе тоже остыл.

То, что Скальский провел с ней ночь, а потом остался завтракать, Еву обрадовало. Дало ощущение какой-то нормальности их отношений, человечности. Именно этого ей не хватало: общения, объятий, разговоров. Оно, конечно, исчезнет, это ложное ощущение. Испарится, как только за Киром захлопнется дверь, но в эту минуту оно необходимо ей как воздух. Чтобы не чувствовать себя шлюхой, которую он просто использует для удовлетворения своих сексуальных потребностей.

– Лук ты не ешь. А чеснок? – спросила она, заводя непринужденный, беспредметный разговор.

– В сыром виде нет.

Ева посмеялась:

– Как там Скиф сказал… Голубая кровь не позволяет.

– Изжога.

– Про папу я помню, что он физик-ядерщик. А мама?

Она не собиралась лезть к нему с личными вопросами, но у них это было единственное, о чем они могли поговорить. Больше она ничего о нем не знала, у них не было общих тем, интересов. Кроме постели, разумеется.

– Мама – доктор филологии, преподавала в университете английский язык, – ответил он, отмечая, что при общении с Евой у него неизбежно возникало чувство понимания.

О чем бы они ни говорили, это было приятно и легко. Не все люди вызывали у него такое ощущение. Потому, наверное, его не напрягало ее любопытство, и он спокойно отвечал на ее вопросы.

– Как твои интеллигентные родители пережили то, что тебя посадили?

– Отец тяжело.

– А мама?

Тут он помолчал и как-то весь переменился.

– Мама не пережила.

– Прости, – ошеломленно произнесла Ева, ругая себя за несдержанность. – Я не знала…

Скальский ничего не сказал, не оборвал ее вопросы, но ей подумалось, что разговор на этом закончится.

Однако Кир продолжил:

– Отец всю жизнь преподает. Я уже счет потерял, сколько кандидатов наук защитились под его руководством, сколько докторов. Он имеет более ста патентов на изобретения и научные открытия, является автором бесчисленного количества статей и нескольких учебников. Такие люди приходят в этот мир не для того, чтобы воспитывать детей, я давно это понял. Всегда понимал. Такие люди приходят, чтобы служить науке, раздвигать рамки существующей реальности, совершатьнаучные открытия. Мой отец – гений. Он работает с такими материями, понимание которых обычному человеку не подвластно и недоступно. Но в обычной жизни папа бывает совершенно наивен и беспомощен, как ребенок. Как в моей ситуации, например. Вот это для него настоящая фантастика. Что-то нереальное, что он не мог осознать и принять. Он верил мне и не верил, что меня посадят. Хотя в своей области отец является значимой фигурой и имеет крепкие связи, он никого ни о чем не просил. Потом попросил. Помог по условно-досрочному выйти. Когда дошло…