Книга Сводные. Пламя запретной любви, страница 97 – Ольга Дашкова

Вторая девушка хихикает, чувствую, как пол уходит из-под ног. Простушка. Спорил. Макс.

Прижимаю руку ко рту, чтобы не зарыдать. Меня снова рвет, прямо в унитаз, пиво и желчь обжигают горло, но я не могу остановиться. Слезы текут по щекам, наконец слышу, как их шаги затихают, а дверь снова скрипит. Они ушли.

Сижу на полу, прижавшись к стене, дрожа, как в лихорадке. Их слова – как яд, который я не могу вытравить. Егор. Неходячий. Вика, которая добилась своего, но бросит его. Макс, который, возможно, играет со мной.

Не знаю, чему верить, но каждое слово, как осколок стекла, впивается в сердце. Я не хочу быть этой Сашей – слабой, сломленной, той, что любит до безумия, до боли. Но я не могу остановить эту любовь. Она сидит во мне, как кость в горле, и я задыхаюсь.

Заставляю себя встать, подхожу к раковине, снова умываюсь. Холодная вода не помогает, но я все равно тру лицо, как будто могу стереть эту боль, эту слабость. В зеркале все та же чужая Саша, с красными глазами и дрожащими губами.

Я ненавижу ее, но уже за малодушие.

Дверь снова открывается, и я вздрагиваю. Макс. Его лицо – смесь беспокойства и растерянности. Он заходит, оглядывается, видит меня у раковины:

– Саш, ты в порядке? Что случилось? Ты просто убежала…

– Я хочу домой.

– Я отвезу.

– Не нужно, я сама.

– Но…

– Я сказала, не нужно!

Повышаю голос, но мне совсем не стыдно, теперь я вижу его насквозь. Как же хорошо иногда оказаться в ненужном месте, можно узнать много интересного.

– Если это спор, Макс, я раздавлю тебя, – цежу сквозь зубы.

Он хочет что-то сказать, в глазах непонимание, но я настроена серьезно, я больше не овца, которую можно водить на привязи.

– Саша…

– Будем считать, что ты меня услышал. Прощай.

Ухожу, гордо вскинув голову, внутри меня все еще адская боль, но в голове ясные мысли. Я знаю, где и с кем хочу сейчас быть. Хватит страдать и жалеть себя, пришло время бороться за свое счастье, пусть даже это будет целый мир.

Больница пахнет стерильностью и безнадежностью. Этот запах въелся в меня, как будто я сам стал частью этих белых стен, пропитанных хлоркой и чужими страданиями. Лежу, глядя в потолок, где трещина, тонкая, как паутина, тянется от угла к люстре.

Я уже знаю каждый ее изгиб, каждую шероховатость, потому что это единственное, на что я могу смотреть, когда сон не приходит. А он не приходит почти никогда.

Только короткие провалы в забытье, где я вижу Сашу. Ее глаза, улыбку, волосы, которые пахнут ветром и свободой. Но каждый раз я просыпаюсь, и ее нет.

Только трещина на потолке. Только тишина, нарушаемая писком монитора и шагами медсестер за дверью.

Я не сплю. Не могу.

Мысли о ней как нож, который я сам вгоняю себе в грудь, снова и снова. Почему она не приходит? Я жду ее каждый день, каждый час, каждый чертов вдох.

Жду, что дверь откроется, и она войдет – с нежной улыбкой, с голосом, который всегда звучал так, будто она готова спорить с целым миром. Но дверь остается закрытой.

Тишина глушит все, кроме боли в ногах, которые я практически не чувствую, и боли в сердце, которое, кажется, еще бьется только потому, что не знает, как остановиться.

Отец обещал принести новый телефон. Мой разбился в той проклятой аварии, вместе с машиной, вместе с моей жизнью. Он клялся, что привезет, но каждый раз у него находится причина: дела, работа, встречи.