Книга Сводные. Пламя запретной любви, страница 91 – Ольга Дашкова

Дверь распахивается, вбегает медсестра, видит кровь на моей руке, осколки на полу, качает головой.

– Что вы творите? – шипит она, хватая шприц из металлического лотка. – Лежите спокойно, сейчас сделаем укол.

– Не надо, – рычу я, но она не слушает.

Холодная игла впивается в плечо, почти сразу тело становится тяжелым, мысли мутнеют. Я хочу сопротивляться, хочу встать, побежать к Саше, но веки тяжелеют, и я проваливаюсь в вязкую, темную пустоту.

Когда я открываю глаза, в палате тихо. Новая жена отца сидит на стуле, ее руки сложены на коленях. Она смотрит на меня с тревогой, но улыбается, когда замечает, что я очнулся.

– Егор, милый, как ты? – Голос мягкий, но в нем та же фальшивая нота, что и у всех, кто приходит сюда. – Тебе нужно отдыхать. Врачи говорят, ты должен беречь силы.

– Где Саша? – слова вырываются сами, хотя язык ватный от успокоительного. – Почему ее нет?

Светлана вздыхает, отводит взгляд. Ее пальцы теребят край свитера, и я знаю, что она сейчас соврет. Или скажет полуправду, что еще хуже.

– Саша занята, Егор, университет, занятия… Она обязательно зайдет, как только найдет время.

Занята. Это слово, как пощечина.

Саша, моя Саша, которая шептала мне, что я – ее все, занята?

Не верю. Не хочу верить. Но ее нет, и это реальность, которая режет глубже и больнее, чем было в той аварии. Закрываю глаза, пытаясь вспомнить ее лицо, но вижу только Вику, события перед поездкой.

Ее слезы, ее слова о ребенке. Тест. Открытка: «Поздравляю, ты станешь отцом». Эта мысль, как яд, отравляет каждую клетку в моем теле.

Пытаюсь пошевелить ногами, но они нехорошо слушаются. Вчера я подслушал врачей в коридоре. «Травма позвоночника», «возможный паралич», «шансыневелики».

Эти слова – как приговор. Инвалид. Я могу остаться калекой. Не ходить, не бегать, не держать Сашу в объятиях. Не целовать ее, не чувствовать ее тепло. Боль в груди становится невыносимой, сжимаю кулаки, хочу чувствовать боль.

– Егор, ты должен отдыхать и набираться сил, – повторяет Светлана, но я не слушаю.

Я не хочу отдыхать, не хочу сил. Зачем они мне, если рядом нет ее?

Я хочу Сашу. Хочу знать, почему она не здесь. Узнала ли она про Вику? Про этот чертов тест? Думает ли, что я предал ее? Эта мысль хуже всего. Я представляю ее глаза, полные боли, губы, дрожащие от слез. Она не простит меня. Не сможет. А я не смогу жить без нее.

– Почему она не приходит? – шепчу я, голос ломается. – Она знает? Про Вику? Про… ребенка?

Светлана замирает, ее лицо бледнеет. Женщина открывает рот, но молчит, и это молчание – как подтверждение. Саша знает. И поэтому не здесь. Поэтому оставила меня одного в этом аду, где я задыхаюсь без нее.

Отец заходит позже, его шаги тяжелые, лицо осунувшееся. Он садится на стул, молчит, смотрит в пол. Мы всегда так общались – через молчание, через взгляды. Но сейчас мне нужны ответы, а не тишина. А вот мачеха, видимо, была не в курсе.

– Пап, – голос хрипит, как ржавый механизм, – что с Сашей? Где она?

Он поднимает глаза, и в них столько боли, что я хочу отвернуться. Но он не отвечает. Только качает головой, как будто я спросил что-то, на что нет ответа. Его молчание – как нож в сердце. Он знает. Все знают. Но никто не говорит.

– Пап, скажи, – цежу сквозь зубы, и ярость снова накатывает, как волна.

– Егор, хватит, – голос резкий, как удар хлыста, – ты должен думать о себе. О восстановлении. Врачи говорят…