Книга Сводные. Пламя запретной любви, страница 77 – Ольга Дашкова

– Державин, ты издеваешься? – Тренер уже не кричит, он орет так, что стекла дрожат. Его лицо багровое, вены на шее вздулись. – Это не тренировка, это цирк! Ты пропустил больше, чем первокурсник на первой игре! Вали за льдом, покая тебя вообще не выгнал!

Поднимаюсь, стиснув зубы. Боль в плече пульсирует, но она ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Я не спорю. Не смотрю на команду, хотя чувствую их взгляды – насмешливые, ядовитые.

Они думают, что я слабак. Что я влюбился и растерял все, что делало меня Егором Державиным. И самое паршивое, я не могу их винить. Я и правда не тот, кем был. Саша перевернула мою жизнь с ног на голову, и я, как дурак, бегу за ней, зная, что это дорога в пропасть.

Коридор перед медпунктом пахнет антисептиком и сыростью. Я прислоняюсь к холодной стене, пытаясь взять себя в руки. Надо дышать. Надо думать. Но мысли снова возвращаются к ней. Саша.

Ее улыбка, которая заставляет мое сердце биться быстрее. Ее тело, которое я знаю лучше, чем свое собственное. Ее глаза, в которых я тону, как в омуте. Закрываю глаза, и передо мной ее лицо, ее шепот: «Егор, я боюсь».

И я боюсь. Боюсь, что эта тайна, эта ложь, эта игра в «сводных брата и сестру» разрушит нас. Отец будет в ярости. Он хочет гордиться мной, своим «идеальным сыном», своим продолжением. Если он узнает, что я сплю с его новой падчерицей, что я влюбился в нее, как последний идиот, он разорвет меня на куски.

А ее мама… Она смотрит на Сашу как на свое спасение, как на свет в конце тоннеля. Если правда выплывет, она будет смотреть на нас как на монстров. И все же я не могу остановиться. Не хочу.

Саша – это все, что у меня есть. Все, что имеет значение.

Смеюсь, но смех выходит горьким, как дешевое пиво. Егор Державин, звезда баскетбольной команды, парень, которого боятся и уважают, превратился в сопливого романтика, который не может держать мяч, потому что думает о девчонке.

Браво, Егор. Просто браво.

Может, мне стоит написать ей стихи? Или спеть под окном серенаду? Хотя, зная себя, я уверен, что скорее разбил бы окно, чем спел хоть одну ноту. Самоирония – единственное, что спасает меня от того, чтобы не пробить кулаком стену.

Но даже она не помогает, когда я думаю о том, что будет, если нас поймают. Если отец увидит, как я смотрю на нее. Если ее мама услышит, как мы шепчемся в темноте. Если весь этот чертов университет начнет перешептываться за нашими спинами.

Я не боюсь слухов. Плевать на них. Но я боюсь потерять ее. Боюсь, что она посмотрит на меня и решит, что я не стою всей этой боли.

– Егор? – Знакомый голос вырывает меня из мыслей.

Открываю глаза и вижу Вику. Она стоит в нескольких шагах, и я напрягаюсь, как зверь перед прыжком. Ее глаза покраснели, тушь размазана по щекам, как будто она плакала часами. Длинные волосы, обычно идеально уложенные, спутаны, а губы дрожат, как у ребенка, которого только что отругали.

Это не та Вика, которую я знаю. Не та, что кидалась на меня с обвинениями или соблазняла с ядовитой улыбкой. Эта Вика выглядит… сломленной. И это пугает меня больше, чем ее обычная ярость.

– Что тебе? – Голос звучит как лезвие, холодный и острый. – Я не в настроении, Вика. Вали отсюда.

Она делает шаг ближе, и я замечаю, что в ее руках что-то сжато. Конверт. Белый, мятый, с неровно заклеенным краем. Пальцы дрожат, и я вижу, как она борется с собой, чтобы не разрыдаться прямо здесь.