Книга Рожденная быть второй, страница 116 – Таша Муляр

«А эта история с тем преподавателем! Это же вообще жуть какая-то! – Закончив произносить свой тост, Наташа грызла яблоко, смотрела на море и размышляла о подруге. – Хоть я и шутила тогда с ней – варианта не было другого, что еще оставалось, кроме как в шутку перевести?.. Но когда примерила на себя… Я бы так не смогла, а она на следующий день в колледж пришла как ни в чем не бывало. Это что за человек вообще? Так страдать по Паше, рыдать, из дома не выходить – и тут же взять себя в руки после почти изнасилования ради того, чтобы училище закончить. Атас вообще!»

Все это она, конечно, говорить подруге не будет. Зачем?

– Спасибо, Наташ! Так неожиданно! – Василиса чуть помедлила, глядя сияющими глазами на подругу. – И очень приятно! Давай! За нас!

– За нас! Все-таки есть что-то в этой вашей станице! – добавила Наташа, с удовольствием растянувшись на еще чуть теплом песке. – Красиво тут, на твоем Птичьем острове, я наконец-то поняла, почему он так называется.

Солнце медленно спускалось с небосклона к воде, переходя на другую сторону. Черные, изогнутые, как знаки вопроса, бакланы смело разгуливали возле подруг, выделяясь на розовом фоне предзакатного неба, будто вырисованные тушью. К вечеру они слетались. С каждой минутой их становилось больше и больше, к ним присоединялись крупные белоснежные жирные чайки. Белые и черные птицы на берегу смешивались, как фигуры на огромной шахматной доске береговой линии, расчерченной на квадраты принесенными морем и ветром ветками, готовясь к началу чьей-то партии, в которой было не разобрать, где свои, а где чужие.

– Ого, сколько птиц! – воскликнула Наташа. – Ты не боишься?

Один из длинношеих черных бакланов подошел очень близко, схватил кусочек пирога, который Наташа ему бросила, и стоял, возмущенно глядя на девушек, спрятавших от него остальное. За ним выстроилась очередь из желающих разделить добычу, они переминались с ноги на ногу, недовольно похлопывали крыльями, ворчали, отодвигая стремившихся прорваться без очереди.

Птицы были повсюду. Бродили по берегу, сидели на воде, чуть покачиваясь на волнах, летали низко над морем, то и дело ныряли, исчезая на мгновение и тут же выныривая, сверкая серебряной рыбкой в красном клюве, сидели в огромных гнездах на причудливо искривленных белоснежных остовах деревьев.

– Что ты! Это же мое место, как там говорят – место силы! Слышала о таком? – Василиса сидела на большом пне у костра, подкидывая в него сухие ветки.

– Да, знаю, слышала. У меня такое место – в парке Горького, там есть дуб, ему миллион лет, ну, не миллион, конечно, но много. Папа научил, когда плохо, обнимать этот дуб, он сам так делал в детстве, ну и я. Правда, не смейся, помогает, я пробовала.

– Да я не смеюсь, нет! Просто сама тоже деревья обнимаю. Вот совпадение! – Василиса улыбалась, а потом посерьезнела, вспомнив, как она тогда, увидев Пашу на коне, бродила, потерянная, по станице и обнималась с вязом.

– Вот ты не понимаешь меня, – она посмотрела на подругу, – знаю, что не понимаешь, зачем я иду на кладбище, письма Пашкины храню, перечитываю их. А я… – Она окинула взглядом остров, задержалась на бродящих вокруг них птицах. – Представляешь, на этом месте год назад, да, год назад он был так близко, я чувствовала его дыхание и запах, слышала, как стучит сердце, видела его глаза, близко-близко. Он целовал меня… – Она замолчала, от проснувшихся в глубине нее слез защипало глаза. – А теперь я сижу тут, а его нет. Нет не со мной, а вообще нет – и это так… Хотела сказать: удивительно, нет – это страшно. Думаю, думаю о нем… Ведь нет не просто Паши, нет всего, что могло быть. Наша жизнь, любовь, дом, дети… сын. Да, у нас был бы сын, а там, может, и дочь, миллион лет вместе. Знаешь, мне сны такие приходят, каждую ночь, я уже с ума схожу от этого. А теперь – ни-че-го нет. Нет, правда, я тебя понимаю. Пока такое сама не проживешь, хотя не дай Бог, трудно понять другого.