Книга Наперегонки с ветром, страница 28 – Таша Муляр

Видимо, не дошли руки у бабы Нюры заполнить страницы альбомов фотографиями своих выросших детей.

Василиса рассматривала бесконечные изображения чужой счастливой жизни, чужого детства, думая о том, что в ее жизни альбомы тоже останутся пустыми. Только не оттого, что она не найдет времени вставить в них фотографии, а оттого, что этих фотографий у нее никогда не будет – ни в коробке, ни в чем другом. Не будет кусочка рыжей клеенки с памятной надписью, как не будет и маленькой розовой пухлой ладошки с почти прозрачным запястьем, на котором завяжут белую марлю.

Живот свело от душевной боли и обиды, она в сердцах отшвырнула от себя альбомы, коробка перевернулась. Фотографии рассыпались по полу вокруг нее, явив многочисленные счастливые лица чьей-то прошлой жизни. Сцепив руки под грудью, сидя по-турецки на полу, она раскачивалась, тихонечко подвывая, словно раненая кошка, пережившая утрату котят.

– От ведь что откопала, неугомонная! – Нюра застала Василису, рыдающую в том самом чулане с разбросанными вокруг фотографиями. – А что слезы-то льешь?

Бабушка наклонилась и стала собирать фотографии, кряхтя и держась за спину.

– Это все ваши? – устыдившись своих слез, осмелилась спросить Василиса, тоже собирая фотографии.

– А чьи же? Мои, знамо дело, мои. Семеро их у нас с Василием-то было. Рожала-то четырнадцать, но времена были тяжелые, пятеро до года не дожили, двойняток в родах потеряла – трудные роды были, как сама-то выжила… Потом война да болезни всякие, медицины никакой, с нами осталось и выросло семеро, да и тех не всех сберегла. А ты и не подумала, на меня-то, одинокую старуху, глядючи?

Василисе стало неловко. Может, трагедия какая-то случилась в семье бабы Нюры или еще что вышло – спрашивать неудобно.

– Знаю-знаю, что ты сейчас думаешь. Где они? Верно? Четыре сына и три дочери. Я уж такая старая стала, что все дни рождения их не помню, путаю, записала где-то, да потеряла записку-то. Раньше открытки им посылала на Новый год, а теперь уж и адресов почти не знаю. Возвращаться стали письма и открытки, ну я и перестала писать. Где они? Это верный вопрос. Ты, конечно, вправе спросить. Да только что я могу тебе ответить? Выросли да разъехались. Мне уж самой почти девять десятков, вот и детям моим по пятьдесят – шестьдесят годков-то. Внуки у меня и правнуки, богатая я бабка.

– Как же они… – хотела спросить Василиса, да осеклась.

– Что? Забыли меня? – усмехнулась баба Нюра. Голос ее, казалось, стал еще более глубоким и приглушенным. Она присела на низенькую табуреточку, стоявшую тут же, в чулане, рядом с Василисой. – Да нет, просто жизнь прошла. Да не простая жизнь. Хотя разве ж она бывает простой? – Баба Нюра вздохнула и продолжила: – Со стороны кажется, что одинокая я и не нужная никому. Ты вот, поди, считаешь меня пьющей старухой, подбирающей бутылки. А я – ветеран труда, Василий мой всю войну прошел, аж до самого Берлина, а потом меня поддерживал, да вот раньше ушел, видимо, ранения дали себя знать, так плох был в последние годы. Уж три года я одна, вот и стала попивать, чтобы не так тошно без него было-то. Раньше-то пила только по большим праздникам, да и сейчас тошно от этого.

А дети? Сын во время войны от тифа умер, второго с поезда сняли, когда мы в эвакуацию ехали, и в больницу определили, да так и не нашла я его, обе средние дочери после института распределились – одна на Алтай, вторая в Сибирь, да там замуж и вышли. Денег нет ко мне приезжать-то, что же, я не понимаю? И сыновья женились да с женами уехали, уж оба отошли на тот свет.