Книга Курс 1. Ноябрь, страница 147 – Гарри Фокс

Но их было пятеро. Они окружали нас, двигаясь не с яростной скоростью, а с жуткой, неумолимой настойчивостью. Что-то было не так. Они не бросались в бешеную атаку. Они зажимали. Оттесняли к стене. Один из них, самый крупный, вытянул жало в мою сторону, но не бросился. Он словно… выжидал. И в его пустых глазницах, сложенныхиз щепок, мелькнул не разум, а смутный инстинкт, похожий на любопытство или распознавание.

В этот миг из-за груды обломков мраморной колонны, затянутых багровыми жилами, раздался крик. Не страха. Яростный, срывающийся, полный неподдельной ненависти.

— ОТ НЕГО — ПРОЧЬ!

И пространство перед нами взорвалось алым. Не огнём — сгустками сгущённой, острой как стекло и черной как деготь крови. Они пронзили двух скорпионов насквозь, те затрепетали и рассыпались в труху. Из-за обломков вышла она. Лана.

Её платье, когда-то роскошное, вечернее, было разорвано в нескольких местах, запачкано сажей и той же чёрной слизью. Волосы, выбившиеся из сложной причёски, диким ореолом обрамляли бледное, разгневанное лицо. Но горели её глаза. Горели чистым, алым пламенем её магии, её ярости, её крови. За ней, тяжёлой поступью, вышли трое мужчин в тёмных, практичных доспехах с гербом Бладов. Они выглядели измотанными, на их броне были вмятины и следы когтей, но в руках они держали оружие твёрдо, а взгляды были холодны и профессиональны.

Лана не отдала приказ. Она сама врубилась в оставшихся тварей. Её движения были не изящны, как у Марии, а мощны, резки, смертоносны. Она не колдовала издалека — она вела бой вблизи, её руки, обёрнутые алым сиянием, рвали корни как гнилые верёвки, а сгустки её крови, словно управляемые дикой волей, добивали всё, что шевелилось. Это была грубая, первобытная, невероятно эффективная сила.

Последнего скорпиона добили совместно: я заморозил его на секунду ледяной вспышкой, один из Клинков рассек надвое, а Лана, с яростным рыком, всадила в его «голову» кинжал из сгущенной крови, который тут же разлетелся, разрывая тварь изнутри.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием и далёкими раскатами боя.

Лана стояла, грудь высоко вздымаясь, плечи напряжены. Она медленно обернулась. Её алый взгляд, ещё полный боевой ярости, метнулся по сторонам, скользнул по Оливии, по Клинкам… и наконец упал на меня.

И тогда с ней произошла мгновенная, полная трансформация. Вся ярость, всё напряжение, вся сталь с её лица слетели, как маска. Осталось только голое, беззащитное, безумное облегчение. Её губы дрогнули, глаза непроизвольно наполнились влагой. Она издала сдавленный звук — нечто среднее между смешком, рыданием и всхлипом. И бросилась комне.

Она не пошла, не подбежала — она перелетела оставшиеся метры, оттолкнувшись от пола со всей силой отчаяния и тоски. И прежде чем я успел что-либо сообразить, её тело, тёплое, живое, пахнущее дымом, кровью и дорогими духами, врезалось в моё. Её руки обвили мою шею с силой, способной сломать позвонки, а её губы нашли мои.

Это не был нежный поцелуй. Это было заявление, клятва, акт отчаяния и обладания. В нём была вся горечь разлуки, весь страх этих часов, вся ярость на императора, на Марию, на весь этот кошмар. Её губы были горячими, влажными, и они требовали ответа, подтверждения, что я жив, что я здесь, что я её.