Книга Украденное братство, страница 86 – Павел Гнесюк

Все они — каждый по-своему — защищали родную землю. Не за деньги, не за славу, а потому что это была их земля, их прошлое и будущее. В какой-то момент Андрей осознал, гонок по городу недостаточно, недостаточно накладывать швы, останавливать кровотечение, вкалывать обезболивающее — и почувствовал, как что-то внутри него рвётся. Это происходило не от страха и не от усталости. Пока другие гибнут, чтобы дать ему возможность спокойно работать, он не делает того, что должен.

К тому же, с приходом российских подразделений на помощь пришли и высоко профессиональные медицинские бригады — хирурги, реаниматологи, военные медики с опытом горячих точек, привыкшие работать под обстрелом и спасать жизни даже в самых безнадёжных условиях. Они приехали не как помощь, а как братья и их операционные палатки уже вскоре стояли чуть ли не в сотнях метрах от линии фронта, их руки были быстрее, чем у многих местных врачей, их знания — глубже, их стойкость — выше всяких похвал.

Тогда Андрей понял, его место больше не за рулём скорой, а там, где решается судьба Донбасса. Там, где каждый шаг вперёд даётся кровью, но приближает мир. Там, где его руки, привыкшие держать скальпель, теперь должны держать автомат — не ради убийства, а ради защиты. Ради того, чтобы те самые дети, что бегают по двору, выросли в мире. Ради того, чтобы старухи могли спокойно сушить бельё на балконе. Ради того, чтобы его земля наконец-то стала по-настоящему свободной.

Свою новую ипостась он не видел героической, но так он перестал быть зрителем. Когда он надел форму, взял в руки «Калашников» и получил позывной Молот, он не чувствовал страха — только покой. Потому что знал, он делает то, что должен ради жизни. Если ранее он спасал раненых, то сейчас защищает своих людей с оружием в руках.

В отряд Андрея приказ пришёл на рассвете, когда небо ещё не решилось окончательно разорвать пелену пепельного тумана, когда земля под ногами была пропитанане только росой, но и кровью, впитанной за месяцы безысходной осады, — приказ был краток, как выстрел в упор, и жёсток, как сама война, разъярённая до предела.

Во что бы то не стало надо выбить боевиков националистического батальона из северо-восточного квартала Авдеевки, где каждый кирпич, каждая трещина в бетоне, каждая обгоревшая рама окна хранила в себе отголоски страданий, криков и последних молитв тех, кто не успел убежать, кто остался здесь, в ловушке из разрухи и безумия.

Враг, притаившийся в этих руинах, не просто занял оборону — он превратил весь квартал в живой щит, в кровавый театр ужаса, где главными актёрами стали не солдаты, а беззащитные женщины с лицами, иссушёнными слезами, дряхлые старики, чьи руки дрожали не от холода, а от страха, и дети, чьи глаза уже не отражали света, а лишь пустоту, выжженную войной. Из подвалов, из чёрных, зловонных нор, где когда-то хранили картошку и соленья, боевики нацбата вытаскивали этих людей, как марионеток на верёвочках.

Они выставляли их перед собой, как живые мишени, как щиты из плоти и костей, и, прячась за их хрупкими телами, вели прицельный огонь по позициям защитников Донбасса, зная, что каждый их выстрел — это не просто атака, а циничный, расчётливый, почти дьявольский ход в игре, где ставкой была не только территория, но и совесть противника.