Книга Украденное братство, страница 24 – Павел Гнесюк

— Братья! Сегодня мы покажем этим московским прихвостням, что наша земля не для их игр! — голос Богдана, усиленный микрофоном, гремел на правильной украинской речи под сводами. — Они вышли на наши улицы, чтобы потребовать? Их единственное право — молчать и повиноваться! Сегодня мы научим их этому! За Украину!

— Слава Украине! — Толпа ответила рёвом. — Героям слава!

Затем началась раздача «инструмента». По цепочке, как на каком-то конвейере, передавали полицейские дубинки, обрезки стальной арматуры с обмотанной изолентой рукоятью для лучшего хвата, короткие, уродливые отрезки толстой водопроводной трубы. Когда в руку Николая лег холодный, шершавый и на удивление тяжелый кусок арматуры, он ощутил его первобытную, смертоносную простоту. Это был не инструмент, это было орудие убийства. От его чувства и от чей-то возможной смерти ладони Николая вспотели.

Их погрузили в те же микроавтобусы и повезли по проснувшемуся городу. Через некоторое время они высадились в нескольких кварталах от одной из центральных площадей. Уже издалека был слышен гул голосов, музыка, смех. Когда они вышли и построились, Николай увидел толпу демонстрантов. Это были не какие-то мифические «сепаратисты», а самые обычные люди.

Семьи с маленькими детьми на плечах, пожилые супруги с самодельнымиплакатами «Русский язык — мой родной», «Хватит вражды, дайте миру шанс», «Мы — не враги», группы пенсионеров, больше похожих на его собственных родителей, студенты, молодые девушки в ярких платках. Они выглядели мирно, даже беззащитно. Они пели какую-то старую песню. Их колонна замерла на мгновение, как стая волков перед броском.

— В атаку! За Украину! — Раздалась чья-то команда, и ад вырвался на свободу.

Произошедшее дальше, не поддавалось логике. Это был хаос, управляемый только звериными инстинктами. Толпа людей с дубинками и арматурой, с искаженными гримасами ненависти, с дикими криками «Москаляку на гиляку!» и «Смерть ворогам!» обрушилась на мирных демонстрантов.

Воздух взорвался. Сначала это был гул недоумения, который за секунды превратился в пронзительные крики ужаса, в леденящие душу вопли боли, в отчаянные плачи детей, в приглушенные стоны. Смешались звуки — тяжёлые, глухие удары по телам, звенящий лязг металла о металл (кто-то пытался отбиваться каркасом от плаката), хруст костей, разбиваемого стекла, разрываемой ткани.

Николая понесло вперёд общим потоком. Он замер, увидев в метре от себя молодую девушку, может быть, ровесницу Юли. Она прижимала к груди порванный плакат, её лицо было залито слезами, а глаза, огромные и полные непонимающего ужаса, смотрели прямо на него. В них он увидел своего рода зеркало, и ему стало стыдно. Но этот миг слабости длился мгновение. Рядом с девушкой упал седой мужчина в очках, прикрывающий голову руками. По его лицу из-под пальцев уже текла алая кровь, окрашивая седые виски.

— Фашисты! — Пронесся над площадью чей-то разрывающий душу, полный отчаяния и презрения крик.

И этот крик, словно плеть, ударил по Николаю. Он огляделся. Вокруг него были такие же, как он, люди, но сейчас их лица были лицами хищников. Искаженные злобой, с оскаленными зубами, с безумным блеском в глазах. Он увидел откровенно нацистские татуировки — свастики, «чёрное солнце» — на шеях и предплечьях некоторых «братьев».