Книга Украденное братство, страница 134 – Павел Гнесюк

Мужчина, словно разъярённая пантера, сделал один стремительный шаг вперёд и с неожиданной силой впился своими цепкими пальцами в отворот грязного, застиранного халата долговязого санитара, легко приподняв его с табурета.

— Да ты знаешь, ничтожество, с кем разговариваешь? — Его горячее, злое, с примесью табака и перегара дыхание обожгло щёку санитара. — Я Микола, комбат нацбата «Волчий клык»! Ты сейчас же пойдёшь и покажешь мне, где лежит мой офицер, мой замкомбат! Иначе, клянусь тебе, ты сам сегодня ляжешь на одном из этих вонючих матрасов и уже не встанешь!

— Хорошо, хорошо, я всё покажу. — Поспешно, запинаясь, согласился санитар, с усилием высвобождаясь из его железной хватки и нервно поправляя свой помятый, в пятнах халат. — Прошу, пройдёмте, я вам сейчас всё покажу. Только откуда же мне, простому санитару, знать, кто у вас там офицер, а кто рядовой боец, кто свой, а кто чужой? Мне хоть «Волчий клык», хоть «Чёрный коготь» — все для меня одинаковые, все одинаково нуждаются в помощи и одинаково стонут по ночам.

Он провёл Миколу в самую дальнюю, самую тёмную и сырую секцию подвала, плотно, как шпроты в банке, заставленную старыми армейскими кроватями с просевшими, пружинящими панцирными сетками, здесь лежали неподвижные или тихо стонавшие фигуры.

Воздух здесь был особенно густым, тяжёлым и спёртым, пахло сладковатым гноем, резким йодом и едким, кислым человеческим потом, который не выветривался годами. В самом углу, у сырой, покрытой плесенью стены, Микола с трудом узнал некогда мощную, богатырскую фигуру своего заместителя Анатолия. Голова и одна рука бойца были туго, почти как у мумии, замотаны белыми, но уже пожелтевшими бинтами, на которых местами проступали свежие, багровые пятна.

— Ну, что с моим парнем? — Тихо, сквозь стиснутые зубы, скрипя ими, спросил Микола, резко кивнув в сторону раненого. — Он будет жить, скажи мне прямо, без прикрас?

— Его доставили позавчера после, когда его небольшой отряд попал под мощный взрыв, но вашему другу повезло все погибли, а его лишь посекло мелкими осколками. — Так же тихо, почтишёпотом, ответил санитар, оглядываясь по сторонам. — Всё тело, правую руку и часть головы зацепило. Потерял очень много крови, был на грани, но, кажется, самое страшное уже позади, теперь бы только до утра дотянуть.

— Толя, слушай меня, держись, изо всех сил держись! — Произнёс Микола, наклоняясь ниже, и в его всегда твёрдом голосе впервые зазвучали несвойственные ему мягкие, почти добрые, отцовские ноты, а на его пересохших, потрескавшихся губах появилась что-то вроде обнадёживающей, кривой улыбки. — Я тебе помогу, обязательно помогу, ты только не сдавайся!

— А, комбат… это ты? — Хрипло, с огромным трудом, словно каждое слово давалось ценой невероятных усилий, проговорил Анатолий, медленно поворачивая голову на самодельной подушке из свёрнутого ватника. Его глаза, единственное, что осталось незакрытым повязками, смотрели на начальника с мучительным, не дающим покоя вопросом. Затем он попытался приподняться на локте, и старая панцирная сетка кровати жалобно, пронзительно заскрипела под его телом. — Скажи мне, Микола, ради всего святого, за что мы воюем до сих пор? Ради чего каждый день гибнут и калечатся наши пацаны, самые лучшие пацаны?