Книга Украденное братство, страница 109 – Павел Гнесюк

Размышляя над услышанными в окопе словами самых обычных, измученных солдат, над их горькими и лишенными всякого пафоса признаниями, Юля с ужасной, неотвратимой ясностью осознала их полную и абсолютную правоту, и в этом мучительном, как удар ножом, понимании к ней пришло долгожданное, горькое пробуждение от того наркотического дурмана пропаганды, который годами медленно, но верно отравлял её сознание, подменяя реальность яркой, но ложной картинкой. Её бег был порывистым, иррациональным, слепым и абсолютно бессмысленным с точки зрения здравого смысла, как беспомощное и обреченное движение ночного мотылька, бьющегося с ожесточенным упрямством о раскаленное и непроницаемое стекло.

Юля практически не видела дороги перед собой, её ноги постоянно спотыкались о развороченную взрывами землю. Ее лёгкие, привыкшие к чистому воздуху разрывались от едкого, промозглого дыма и удушающей, мелкой пыли, поднимаемой взрывами. В ушах стоял оглушительный, ни на секунду не прекращающийся звон, в котором причудливо и жутко смешивались отзвуки близких и дальних взрывов, её собственное прерывистое, свистящее дыхание и навязчивый, проклятый, вечно звучащий в голове хор голосов из того самого окопа, которые твердили, как заезженная пластинка: «Пушечное мясо… Бросили… Сбежали бы…».

Пейзаж вокруг, мелькавший перед её затуманенными слезами глазами, превратился в настоящий инфернальный, сошедший с картин Босха, полностью лишённый всяких привычных ориентирови намеков на жизнь. Казалось, сама земля под её ногами была мертва, выжжена и проклята, неспособная в ближайшие годы родить. Чёрные, обугленные, как уголь, скелеты деревьев, брошенная и искореженная техника напоминала доисторических чудовищ, павших в эпической битве титанов, чьи гигантские кости теперь усеяли это место.

Юлька не понимала, как ей удалось добраться до Ивановского, она, окончательно выбившись из сил, замерла, прислонившись спиной к обгоревшему, еще теплому борту подбитого грузовика. Село было готово к новой жизни, не все дома были разрушены. Одна из улиц представляла бесформенные груды битого кирпича да одиноко торчащие из-под завалов, печные трубы. Длинные коровники представляли собой жалкие, провалившиеся внутрь себя сараи, их крыши были сорваны взрывами. Кое-где, в самых нелепых позах, лежали тела — не в героических, выверенных позах, как на пропагандистских плакатах, а нелепо, уродливо, посмертному искренне.

Кто-то застыл, отчаянно пытаясь доползти до спасительного укрытия, кто-то сидел, прислонившись к уцелевшему обломку стены, с широко открытыми, удивленными смертью глазами, кто-то был просто разорван на части мощным взрывом, и его останки были разбросаны вокруг. Запах, стоявший в воздухе, был настолько чудовищным, всепоглощающим и плотным, что его можно было почти вкусить. От смеси трупного смрада, гари и пороха её снова, уже во второй раз за этот день, неудержимо вырвало. Юля, рыдая от бессилия и отвращения, вытирала рот рукавом своей некогда чистой, нарядной, патриотичной формы, которая теперь была вся в грязи, крови и рвоте.

В небольшой ложбинке, казавшейся ниже общего уровня земли примерно на метр, Юля среди прочих тел увидела тело плотного, невысокого мужчины в камуфляже, и её сердце бешено заколотилось, ибо она с ужасом и надеждой одновременно поняла, что это, по всей видимости, и есть её отец. Он лежал, уткнувшись лицом в землю, одна его рука была неестественно прижата к груди, а другая, сведенная предсмертной судорогой, мертвой хваткой схватилась за уцелевший плетень.