Книга Берлинская жара, страница 66 – Дмитрий Поляков-Катин

Шелленберг пружинисто поднялся и, вместо прощального «Хайль Гитлер», протянул Хартману ухоженную, тонкую, как у женщины, мягкую руку. Хартманпроводил его до выхода и спустя пятнадцать минут вышел из дома с противоположной стороны.

Улицы были запружены военной техникой, и потому автомобиль Шелленберга добирался до Беркаерштрассе заметно дольше обычного, что усугубило мрачное настроение начальника СД. К тому же утром в своем загородном поместье он по привычке стрелял из охотничьего ружья по воронам и случайно убил сову, притаившуюся в гуще сосновых ветвей. Удивленный, он поднял за крыло рыжий комок пуха, и на него вдруг глянул круглый укоряющий глаз, медленно застилаемый пленкой голубоватого века. Убить сову всегда считалось дурным знаком.

В длинных коридорах VI Управления наблюдалась какая-то ненормальная суета: повсюду множество солдат выделывало энергичные кренделя, словно танцуя одинаково нелепый танец. Шелленберг повернулся к стоящему на вахте унтерштурмфюреру.

— Эт-то что такое? — спросил он в изумлении.

— Нижние чины натирают полы, штандартенфюрер, — отрапортовал тот.

— Полы натирают? Господи. — Шелленберг вспомнил, что это он перед уходом приказал навести лоск в помещениях ведомства, когда заметил пыль на тумбе со знаменами рейха.

Прошагав по коридору сквозь строй вытянувшихся во фрунт взмыленных полотеров, Шелленберг поднялся на свой этаж. Войдя в приемную, он намеревался, не проронив ни слова, пройти в свой кабинет, как вдруг путь ему преградила тощая фигура секретаря Краузе, который сиял, точно выигрыш на скачках.

— Позвольте вас поздравить, господин Шелленберг!

— С чем? — едва не рявкнул раздраженный Шелленберг.

— Как же? Вы не знаете? — округлил глаза Краузе. — Рейхсфюрер представил вас к званию оберфюрера! И Гитлер уже подписал! От всего сердца поздравляю вас, господин оберфюрер!

С плеч Шелленберга свалился тяжкий камень.

Время от времени Оле наведывался в госпиталь к Ханнелоре без особой причины, лишь для того чтобы ее отлучки на время проведения радиосеансов никому не бросались в глаза. Договорились изображать влюбленных. Впрочем, изображала в основном Ханнелоре: что до Оле, то он, похоже, и впрямь был неравнодушен к хрупкой девушке с огромными, удивленными глазами, однако признаться в этом не мог даже себе.

— Хало, гляди, вон твой жених пожаловал, — показала на дверь пожилая санитарка, менявшая белье под израненной женщиной, несколько часов пролежавшей под руинами разбомбленного дома. — Иди, проветрись. А то бледная, как покойник.

Госпиталь был переполнен криками и стонами раненых. Недавний налет английской авиации отличался внезапностью, служба предупреждения сработала с опозданием, и многие просто не успели добежать до убежищ. Мест в больницах и госпиталях и так не хватало из-за наплыва раненых с Восточного фронта, а тут еще бомбежка. Врачи и медперсонал не спали вторые сутки и передвигались, шатаясь, с очерствевшими лицами, испачканные кровью пациентов, как мясники на бойне.

Кормившая пострадавшего при тушении пожара семнадцатилетнего шуцмана Ханнелоре подняла голову и помахала рукой Оле: «Сейчас». Но до тех пор, пока шуцман не проглотил последнюю ложку овсянки, Оле топтался на пороге госпиталя.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила Ханнелоре.