Книга Берлинская жара, страница 35 – Дмитрий Поляков-Катин

— Чего изволите? — с отчужденной любезностью спросил он.

Старик заказал лимонад и сто грамм охлажденного шнапса.

— Ладно, давай говорить, — сказал Гесслиц и отхлебнул пива. — Отсюда не слышно.

— В том, что сообщил тебе Оле, ничего не изменилось. — Хартман сунул в рот сигарету. — Послезавтра, в два часа пополудни, здесь, на площади. Буду я и Оле. Ты не ходи. Как и договорились, если окно моего кабинета не будет приоткрыто — значит что-то пошло не так… Ну, в общем, ты сам знаешь, что тогда делать.

— Угости сигаретой, — сказал Гесслиц. Франс протянул пачку. — Планы Панкова я передал Оле. Он прошел весь маршрут.

— Знаю.

— Там есть свои тонкости. Я кое-что подготовил. На всякий случай.

Еще раз они обозначили все пункты предстоящей встречи со Шварцем на Рыночной площади.

Держа на подносе стакан лимонада и стопку шнапса, официант вернулся к старику с ребенком. Слегка нагнулся, отведя руку с подносом в сторону, и спросил:

— Кому шнапс?

Старик изумленно посмотрел на него, побагровел от возмущения и ткнул пальцем в мальчишку:

— Ему!

С невозмутимым видом официант поставил шнапс перед ребенком, лимонад — перед стариком и спокойно удалился. Старик сокрушенно выдохнул, покачал головой и поменял стаканы.

Когда всё было оговорено, Гесслиц сказал:

— Вчера от Старика пришла шифровка. Он информирует, что личный врач Гиммлера Феликс Керстен, он гражданин Финляндии, мануальщик, у него клиника в Берлине, что онпобывал в Стокгольме и там встретился с Абрахамом Хьюиттом, который является рукой Рузвельта в Швеции и агентом Управления стратегических служб. Вероятно, Гиммлер начал прощупывать почву для контакта с американцами. Вероятно, это была их первая встреча. За нее Гиммлер заплатил тем, что тайно выпустил из лагеря в Голландии небольшую группу евреев.

Хартман задумался, задержав горящую сигарету возле губ.

— А чья это идея? — спросил он. — Сам Гиммлер до такого бы не додумался.

— Судя по всему, это предложил Керстен. Так считают наши. Вероятно, у них есть основания так считать, иначе они бы этого не говорили.

— Разумеется, ни с Борманом, ни с Герингом такая акция не согласовывалась…

— Что угодно, но Гиммлер не похож на самоубийцу.

— Интересно… Это интересно… Такое может позволить себе только один человек в рейхе. — Хартман затянулся, выпустил дым через ноздри и загасил окурок в оловянной пепельнице. — Хорошо, подумаем над этим после Панкова. Идем?

— Погоди, — удержал его Гесслиц, и голос его потеплел. — Тут еще кое-что. Взгляни.

Он выложил перед Франсом две фотокарточки. Франс замер. На одной был чернявый, смеющийся мальчишка лет шести с торчащим кверху чубчиком на бритой голове, в коротких штанишках с одной лямкой. На другой — он в окружении смеющихся детей, позади — женщины в халатах, очевидно, воспитательницы, и трехэтажное здание с облезлыми пилястрами.

— Дом для детей иностранцев в Иваново, — пояснил Гесслиц. — Это километров триста к северу от Москвы. Там хорошее снабжение, свежий воздух… Вот.

— Санька, — улыбнулся Хартман.

Скоро пять лет, как он не видел сына. Когда сестра милосердия из Мадрида Светлана Иваницкая, примкнувшая к терцио «Донна Мария де Молина», в котором русские добровольцы воевали против республиканцев, объявила о своей беременности, Франсиско Хартман немедленно попросил ее руки. На тот момент он работал в штабе каудильо Франко, которого хорошо знал по службе в Марокко, и его отношения с русской эмигранткой длились уже не первый год. Это была не просто связь: Хартман потерял голову от любви к белокурой красавице с тонкими, аристократическими манерами.