Книга Берлинская жара, страница 30 – Дмитрий Поляков-Катин

— Боже мой, какая тишина, — промолвила Дори. — Люди покинули этот мир.

Они дошли до края мостков, где кто-то забыл стульчик для рыбной ловли.

— Еще недавно здесь было полно ресторанчиков и кафе, — сказал Хартман. — Звучала музыка. Гуляли люди. А теперь все сидят дома.

— Или гибнут на фронте, — хмуро дополнила Дори.

— Скоро все вновь оживет. Вот увидите.

— Не верится, — вздохнула она.

— Как же получилось, Дори, что, живя в Берлине, вы ни разу не были на Ванзее? — сменил тему Хартман.

— Не приходило в голову приехать сюда. У нас в Кройцберге, знаете, свои курорты.

Девушка села на стульчик, кутаясь в тот же шерстяной жакет, который был на ней во время их первой встречи. Хартман показал ей бумажный пакет, прихваченный им из машины.

— Я взял вино, — сказал он. — Но забыл бокалы.

Дори улыбнулась:

— Что ж, будем пить из горлышка.

Он сел рядом на доски, привалившись спиной к перилам, извлек из пиджака штопор, ловко вынул пробку и протянул ей бутылку.

— Это правда, что где-то здесь живет Геринг? — спросила Дори, отпив вина.

— Правда. Вон там, на острове.

— Должно быть, это государственная тайна?

— Конечно. Если бы он так часто не хвастался своим особняком.

Она вернула ему бутылку:

— Чудесное вино.

— Мозельское. Из старых запасов.

— Я уже забыла его вкус.

— В немецком много сахара и мало солнца. Я угощу вас испанским, из Каталонии.

— А мы до войны любили французское. Его разбавляют водой.

— О, не обязательно.

— Отдавайте бутылку, — засмеялась Дори. — А то мне не останется.

Она поднесла горлышко к губам, и сквозь зеленое стекло ударило солнце. Хартман зажмурился, но не смог отнять глаз от светящейся головки девушки.

— По-моему, это лучшее из того, что может предложить алкоголь, — воскликнула Дори.

— Не забывайте, — самодовольно усмехнулся Хартман, — я ведь наполовину испанец и разбираюсь в вине не понаслышке.

По старой тропе, вздыбленной разросшимися корнями могучих дубов, они вышли к небольшой танцплощадке на опушке парка, где трое дряхлых инвалидов, вооруженных аккордеоном, трубой-пикколо и парой эстрадных барабанов, пытались сладить нехитрую мелодию. Труба заметно фальшивила, барабан сбивался с ритма, но в целом звучание получалось сносным.

— Эта паршивая пикколо никуда не годится, — возмутился худой трубач с искривленными, артритными пальцами, обращаясь почему-то к Хартману, которого видел впервые. — Звук высокий — ей только с концертиной дудеть. Вот была у меня труба, лучше не бывает — так жена продала, зараза. Проели. А эту и не купит никто. Насмешка на инструмент, и только. А труба была чистая, тысяча девятисотого года, мой господин. Я ею на танцах играл.

— А что, старики, «Голубой вальс» можете? — спросил Хартман.

— Это который Штрауса? — уточнил полный аккордеонист в берете, придавленный собственным инструментом.

— Нет, это другой. — Хартман тихонько напел мелодию.

— А-а, это? Знаю, — кивнул трубач. — Это мы играли. Ну, помните?

И немного посовещавшись, пожилые музыканты нестройно, но энергично затянули старый медленный вальс, под который когда-то танцевали их дети, что послужило Хартману основанием пригласить Дори на танец.

От нее пахло дешевой галантереей и чистыми волосами. Худенькие руки невесомо легли ему на плечи, на лице появилось сосредоточенное выражение. И хотя в рисунке тела, в манерах девушки проступала некоторая угловатость, движения ее были исполнены природного изящества и естества.