Книга Берлинская жара, страница 146 – Дмитрий Поляков-Катин

— Один народ, один рейх, один фюрер, — медленно прочитал он лозунг на плакате. — Хотите забавную шутку?

— Давайте.

— Услышал на аэродроме от летчиков: истинный ариец должен быть белокур и голубоглаз, как Гитлер, и строен, как Геринг.

Хартман неулыбнулся.

— Не смешно, — согласился Шелленберг. — А все потому, что волосы у Гитлера темные, а глаза — серые. Хотя Геббельс повсюду трубит, что голубые. Да и Геринг в последнее время заметно исхудал. Этим летом в СС приняли целую дивизию мусульман из Боснии и не поморщились, а все эти штангенциркули для измерения черепов, всю эту евгенику, «Лебенсборн» и прочую дребедень и вовсе списали в сарай за ненадобностью. Наша идеология трещит по швам. Такой вот анекдот.

— И что же делать? — вежливо поинтересовался Хартман.

— Нужно что-то свежее, что-то общее и беспощадное в объеме всего Запада. И не имеет значения, как это будет называться: нацизм, империализм, ведизм. Не имеет значения национальность или раса. Главное, чтобы каждый член западного общества с младых ногтей отчетливо понимал: гуманизм — это только для него. К членам иных сообществ это не относится. А болтать можно все, что душе угодно: Liberté, Égalité, Fraternité.^[15]— Шелленберг опустошил бокал и поднял на Хартмана красные, воспаленные глаза. — Вот вам объединяющее начало для нового сверхчеловека. Получите и распишитесь.

— Осталось убедить в этом лучшую часть человечества, — заметил Хартман.

— Убедить? — грустно усмехнулся Шелленберг и покачал головой: — Не-ет. Лучшая часть человечества поражена либерализмом, она погружена в пучину сомнений, с ней теперь не договориться. И в этом повинны мы, немцы, с нашей непомерной тевтонской гордыней. Требуется страшное, чудовищное событие, чтобы мир пришел в себя.

— Может ли быть что-то более чудовищное, чем нынешняя война?

Шелленберг взял из розетки зернышко кофе, разгрыз его, затем втянул сигарный дым и выдохнул его через ноздри.

— Может.

Уже прощаясь, он, словно вспомнив, сказал:

— Да, и передайте Виклунду, что лучше все-таки перенести нашу встречу на более позднее время. Возможно, даже не в Германии. Так будет спокойнее.

Дорога от штаб-квартиры крипо на Вердершер Маркт до Принц-Альбрехт-штрассе занимает пятнадцать минут. После собрания Гесслиц напросился ехать вместе с Небе: в гестапо должно было пройти совместное совещание по координации действий, связанных с переброской крупных масс военнопленных из Шверина, Ганновера и Бремена в Гамбург для разборки руин после бомбардировки. Сев в «мерседес» Небе, Гесслиц попросилподнять звуконепроницаемое стекло, отделяющее салон от водителя.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил Небе.

— По Шелленбергу, — сказал Гесслиц, вытягивая больную ногу. — Есть странная информация. Поскольку вы просили что-нибудь разузнать, я навострил уши.

Небе расслабленно откинулся на спинку сиденья.

— Странная информация — она самая интересная. Слушаю вас.

— Я имел беседу с одним старым товарищем, он высоко поднялся в ведомстве, куда мы с вами едем, — пока не назову его фамилию. Так вот, дело было в пивной, мы расслабились, он крепко выпил и в потоке каких-то баек, реплик, шуток вдруг выдал невероятное. Якобы Мюллер получил сведения о том, что его клятый друг Шелленберг вошел в контакт с британской разведкой и начал сливать им детали уранового проекта. Взамен — опять же якобы — он рассчитывает получить от них гарантии личной безопасности.