Книга Цепная реакция, страница 177 – Дмитрий Поляков-Катин

В тот момент, когда между Петером и Юлией случилась размолвка, так как Петер никак не мог поверить, что такая роскошная женщина способна полюбить простого инженера, рядом с Филиным уселся какой-то парень в кепке и, кивнув на экран, шепотом спросил:

—Чего там?

—Тише, — так же шепотом ответил Филин. — Скоро конец. Вы опоздали. Возьмите билет на следующий сеанс.

—А, ну, тогда я пойду.

Парень встал и, пригнувшись, покинул зал, а Филин остался сидеть, неподвижный, уставив остекленевшие глаза на изящно сбегающую в танце по широкой мраморной лестнице счастливую Марику Рёкк. Платье ее развевалось, обнажая стройные ноги с точёными коленками. Она все-таки полюбила простого инженера Петера. Потом заиграли умиротворяющие звуки оркестра, и в подёрнувшихся мутной плёнкой зрачках инженера Филина отразились четыре буквы — ENDE.

—Фред, они установили дуанты, теперь нужно определиться с промежутком электромагнита. Стоит его менять? Мое мнение — это бессмысленно.

Скрытый полутьмой,Арденне сидел в глубоком кресле перед горящим камином, положив ноги на низкий стол, на котором стоял бокал с вином. Рука с крупным перстнем на безымянном пальце была отведена в сторону, в ней дымилась сигарета. Не поворачиваясь, он поднял другую руку, сжимающую исписанные листы бумаги, над головой и спросил:

—Откуда у тебя это?

Несмотря на темноту, Блюм узнал заключение, переданное ему Дальвигом: материалы Чрезвычайной комиссии по преступлениям нацистов на территории СССР.

—Мне прислали, — неуверенно сказал он.

—Почему тебе?

—Н-не знаю… Но я посчитал нужным показать их тебе.

Арденне бросил бумаги на стол. Из них выпала пара фотографий. Он поднял одну и поднес к глазам. На ней была гора из человеческих трупов, сваленных в огромную яму, на краю которой выстроились военнослужащие СС.

—Эти документы, насколько они достоверны? — спросил Арденне. — Я имею в виду справку о намерениях Черчилля совершить нападение на русских летом?

Блюм молчал. Он не знал, что сказать.

Медные отблески огня в камине плясали на точёном профиле Арденне. Казалось, он мучительно ищет слова, чтобы выразить что-то большое, невыразимое. Наконец он обратил к замершему у него за спиной Блюму свое породистое, красивое лицо, не выражавшее никаких чувств, и произнес — осмысленно, четко, как он умел говорить в минуту предельного напряжения сил:

—Вот что, Оскар, ты передай своим друзьям — я хочу с ними встретиться. И скажи: я буду работать с русскими, если они гарантируют мне равноценные условия. Мне и моим сотрудникам, включая их семьи. Вся лаборатория Лихтерфельде должна быть перевезена целиком, без изъятий. Также мое имущество, вплоть до наград фюрера, останется со мной. Кроме того, охране СС, нашей охране, должна быть обеспечена неприкосновенность. Еще скажи, что я рассчитываю на совместную работу, поскольку в меру своих возможностей желаю способствовать созданию атомного противовеса. Это не чувство вины, нет. Это — уверенность, что ядерное оружие не должно оказаться в одних руках. То, как легко англичане и американцы жгут наши города, убеждает меня, что, получив бомбу, они немедленно ее применят там, где пожелают. Только страх равноценного возмездия способен их удержать. Вот так, Оскар. Вот так. И не думай, что ты сломил меня этими документами… хотя, конечно…