Книга Ситцев капкан, страница 225 – Алексей Небоходов

Елена смотрела на тетрадь в его руках и вспоминала Марину такой, какой видела её в последний раз. Это было десять лет назад, в январе. Марина пришла без звонка, прямо к ней в кабинет, обошла секретаря и ворвалась, как человек, которомунечего терять. Тогда Елена подумала, что это истерика – обычная женская истерика, которую можно переждать или купировать парой строгих слов.

– Мать в дневнике пишет, что приезжала сюда к вам, – сказал Григорий, переворачивая страницу. – Стояла у вас на коленях, просила спасти.

Он начал читать, и голос его стал другим – не механическим, а живым, с интонациями, которые, видимо, принадлежали его матери:

– «Я пришла к Елене с последней надеждой. Знаю, что ты не ответственна за моё решение участвовать в этой сделке, но ты единственная, кто может помочь. У тебя есть связи, есть деньги, есть возможность решить вопрос, не доводя до крайностей. Я готова отдать тебе всё, что у меня есть – квартиру, дачу, даже пенсионные накопления. Только помоги найти способ расплатиться с долгом».

Елена закрыла глаза. Она помнила тот разговор слово в слово. Марина действительно стояла на коленях – в прямом смысле, опустилась посреди кабинета, в своём потёртом пальто. Говорила сбивчиво, плакала, размазывала тушь по щекам. Елена тогда испытывала смесь раздражения и брезгливости – ей казалось унизительным наблюдать за чужим отчаянием.

– А вы знаете, что ответили? – спросил Григорий, не отрывая взгляда от дневника.

Елена кивнула. Она помнила свой ответ лучше, чем хотела бы.

– «Долг надо возвращать», – прочитал он. – «Я предупреждала тебя о рисках. Бизнес есть бизнес. Никто не заставлял тебя соглашаться на сделку». И ещё: «Я не банк и не благотворительная организация. Мои деньги – это мои деньги».

Каждое слово резало память Елены, как лезвие. Она помнила, как произносила эти фразы – спокойно, даже с лёгкой снисходительностью, глядя на рыдающую женщину как на назойливого просителя. Тогда ей казалось, что она проявляет деловую принципиальность. Теперь эти слова звучали как приговор.

– А потом вы добавили, – продолжал Григорий, – «Если не можешь расплатиться сама, обратись к Скорпулёзову. Это ваши с ним отношения, не мои».

Елена вспомнила, как Марина тогда встала с колен – медленно, держась за край стола. На лице у неё было выражение человека, который понял что-то очень важное и очень страшное. Она не сказала ни слова на прощание, только кивнула и вышла. Больше Елена её не видела.

– Через неделю после этого разговора, – сказал Григорий, закрывая дневник, – моя мать приняла тридцать таблеток феназепама.

В кабинете стало так тихо, что слышно было тиканье старых часов на камине; из оконной щели тянуло февральским холодом. Елена сидела неподвижно, глядя в одну точку перед собой. В голове не было мыслей – только картинки, которые сменяли одна другую, как слайды в старом проекторе.

Марина в потёртом пальто, опускающаяся на колени посреди кабинета.

Марина, поднимающаяся с этих колен с мёртвым лицом.

Марина, глотающая таблетки в пустой квартире.

– Она лежала на кровати, в том же платье, в котором приходила к вам. На прикроватном столике – ваша визитка, которую она так и не выбросила.

Елена попыталась что-то сказать, но голос не слушался. Во рту было сухо, а язык стал ватным.