Книга Ситцев капкан, страница 219 – Алексей Небоходов

Елена долго смотрела на фотографию. Потянулась за пачкой, но руки не слушались: пальцы дрожали, и даже шорох бумаги звучал громче её дыхания.

– И что мне теперь делать? – спросила она, больше себе, чем детективу.

– Я бы на вашем месте не стала воевать с ними по правилам, – сказал Орлов. – У них нет правил. Но и у вас, похоже, теперь тоже.

Он не ждал реакции. Собрал фотографии, часть вернул в папку, остальные оставил на столе.

– Эти заберите себе, – сказал он. – Иногда правда проще, чем кажется. Если захотите узнать больше – звоните. Никому не скажу, что был здесь.

Он встал, застегнул пиджак и ушёл, не оглядываясь.

Дверь закрылась мягко, но в тишине кабинета звук прозвучал как последний удар по неумело забитому гробу.

Елена долго сидела неподвижно. Потом разложила фотографии: сначала по порядку встреч, потом вразброс, как карты. На секунду показалось, что, если выстроить их правильно, ответ проявится сам. Но чем дольше она смотрела, тем бессмысленнее становились лица: живые только на бумаге, в реальности – давно умершие, даже если продолжают сидеть напротив и пить латте.

Она собрала снимки в одну пачку, оставила только одну – где Григорий и Лиза смотрят друг на друга через чёрную тень стола. У Лизы на лице не было ничего: ни страха, ни счастья – только странное равнодушие, похожее на внутреннее освобождение. Может быть, именно этого и хотела её дочь – чтобы кто-то снял с неё последний слой кожуры и показал миру настоящую, такую, какая есть.

За окном повалил мокрый снег – не как катастрофа, а как лёгкий выход из депрессии, когда даже тяжёлые хлопья кажутся музыкой. Она слушала и думала, что, если судьба этого города теперь зависит от двух людей, у которых нет ни единой причины для мести, возможно, город заслужил такую судьбу.

В конце концов, подумала Елена, даже самые запутанные истории когда -нибудь кончаются не трагедией, а бессмысленным раскладом старых фотографий на чужом столе.

Она перевернула снимок лицом вниз и улыбнулась – впервые за много дней не из злости, а потому, что в этом жесте было что-то новое.

Возможно – даже шанс.

Пальцы дрожали так, что экран телефона покрылся смазанными отпечатками, словно кто-то размазывал по стеклу жидкий металл. Елена три раза перепечатывала одно и то же сообщение: «Приходи в кабинет. Сейчас». Каждый раз что-то не устраивало – то слишком резко, то недостаточно властно, то, наоборот, звучало как просьба человека, который уже проиграл. В итоге она отправила текст без всяких эмоций, как служебную записку, хотя внутри всё кричало от ярости и страха, перемешанных в такой пропорции, что невозможно было понять, чего больше.

В кабинете пахло старой кожей переплётов и едва уловимой зимней сыростью, которая появляется в комнатах, где слишком долго держат секреты. Елена прошлась от стола к окну, потом обратно, каблуки стучали по паркету с частотой сердечного ритма, будто перед инфарктом. Фотографии Орлова лежали на столе аккуратной стопкой, но каждый раз, когда взгляд падал на них, хотелось либо швырнуть их в камин, либо спрятать так глубоко, чтобы никто никогда не смог найти.

Григорий появился в дверях через двадцать минут – не быстро, не медленно, а с той самой расчётливой точностью, которая теперь казалась не случайностью, а системой. На плече у него висел рюкзак – не туристический, а городской, но набитый так плотно, что лямки натянулись до предела. В руке – небольшая дорожная сумка, из которой торчал край какой-то папки. Он был одет как всегда: тёмные джинсы, чёрная рубашка, кроссовки, которые выглядели новыми, но не вызывающими. Весь его вид говорил о том, что он не просто пришёл на разговор – он пришёл уходить.