Книга Ситцев капкан, страница 217 – Алексей Небоходов

«Сливаю инфу о закупках через ювелирку. Проверяйте последние счета, у них дырав отчётности. Всплывёт – держите скрины наготове».

После этого она позволила себе пару минут расслабиться: закрыла глаза, пересчитала до двадцати, потом снова открыла и вернулась к ленте событий. Теперь нужно было просто ждать, пока все фигуры на доске сделают свои ходы, а ей останется только собрать урожай.

К обеду у неё возникло ощущение, что жизнь придумана лишь для того, чтобы такие, как она, управляли чужими нервными окончаниями на расстоянии вытянутого маникюра. Она не испытывала ни капли злорадства: это была не месть, а искусство, и если кто-то не понимал разницы – это были их проблемы, не её.

Вера ещё раз глянула в окно: ювелирный салон стоял пустой, как музейная декорация, а на входе маячила фигура Елены, которая смотрела куда -то поверх улицы – не на людей, а на мираж будущего, в котором её фамилии больше нет.

Вера поставила телефон на беззвучный, взяла чашку и, пригубив холодный кофе, сказала себе вслух:

– Шоу начинается.

За соседним столом мужчина в кожаной куртке повернулся, и Вера бросила на него взгляд: они оба улыбнулись – одновременно, как актёры на кастинге, которые заранее знают, что оба не получат роли.

Она встала, поправила волосы, медленно обвела взглядом зал: все эти люди, все эти пустые столы и чужие судьбы – теперь её территория.

Выйдя на улицу, она включила телефон и увидела новый мем: скриншот с утренней почты, где Софья в ошейнике, а снизу подпись: «Город любит своих героинь». Вера лайкнула пост, переслала в два чата, потом, не сбавляя шага, ещё раз посмотрела на ювелирку.

На этот раз она увидела своё отражение в витрине: безупречное, холодное, идеально собранное. И подумала – даже если этот город сгорит к чёртовой матери, она успеет первой рассказать, как именно это произошло.

Никто не входил в кабинет Елены без приглашения, но у Орлова это вышло с такой органичностью, будто он был не детективом, а невидимым сотрудником, которого забыли внести в реестр. Он появился в дверях в тот момент, когда Елена перечитывала вторую страницу жалобы на Маргариту: рукописный донос был написан с такой злостью, что казался не бумажкой, а клочком человеческой плоти. Она положила лист на край стола, не оборачиваясь, но уже по звуку шагов поняла: гости бывают двух сортов – те, кто просят разрешения, и те, кто его не спрашивают.

– Садитесь, – сказала она,делая вид, что работает с документами.

Он сел. Был одет небрежно, но с избыточной чистотой: на лацкане чуть потёртого пиджака – чужой белок, возможно, с кота; под пиджаком – свитер цвета отработанного металла, волосы серебристые и уложены так, чтобы никто не подумал о тщеславии. Папка в руке – аккуратная, но явно многократно промокшая, что наводило на мысль о десятках других хозяйских столов, где она уже бывала до этого дня.

– Времени у меня мало, – сразу начал Орлов. Голос был не прокуренный и не прокурорский – скорее голос человека, который предпочитает сообщать о смерти кратко и по существу. – Поэтому без вступлений.

Он достал из папки первую фотографию. На ней был Григорий – каким она запомнила его с первой встречи: ни одной отличительной черты, кроме лица, будто вырезанного из рекламного буклета про евробанки. В этот раз – уличная съёмка прошлым летом: сидит на террасе кафе, перед ним айс латте и какая-то тонкая папка, будто готовится к экзамену, а не к разрушению семьи. Второй человек на фото – Вера: её Елена знала как свою собственную тень – это была её помощница, правая рука, доверенное лицо. Елена почувствовала, как холод поднимается от кончиков пальцев к сердцу: Вера, которая знала все её тайны, которой она доверяла бухгалтерию и семейные секреты, сидела напротив Григория с таким видом, будто они давно спланировали каждый шаг её падения. У Веры в руках телефон, а в отражении витрины позади – ещё одна женская фигура, но её лицо размыто дождём.