Книга Ситцев капкан, страница 2 – Алексей Небоходов

– Пока хватит терпения вашей мамы, – ответил Гриша. – Или вашего.

Она безрадостно улыбнулась и включила первую передачу. Машина дернулась вперед, и за окном начали меняться пейзажи, как слайды в диапроекторе: панельные дома, облупленные вывески, старые церкви с облетающими куполами, редкие живые люди, замотанные в клетчатые шарфы. За окнами промелькнула площадь с памятником, у которого голуби сражались за жизнь и крошки, и купеческие особняки, в которых дух эпохи пережил не одно банкротство.

В салоне «Рено» Маргариты было тепло и тесно, будто внутри склеили не машину, а табакерку для очень дорогих, но неизбежно глупых людей. Кожа сидений истёрлась в складках и кое-где отдавала сальной желтизной, но в целом выглядела крепко, по-купечески надёжно. Даже воздух был тяжел, как ломбардный залог – духи хозяйки, терпкие и властные, перебивали сырость и бензин, не оставляя ни малейшего шанса для посторонних запахов.

Маргарита вела машину одной рукой: пальцы легко обнимали руль, ногти сверкали свежим лаком цвета клюквы. Юбка была короче, чем требовали этикет и климат, и Гриша невольно отмечал – при каждом повороте колена её открывались почти до самой резинки чулок. Он пытался смотреть в окно, застывая взглядом на облупленных домах и неоновых вывесках, но раз за разом взгляд возвращался к бедру и снова к лицу Маргариты, где безошибочно отражалось: «Да, тысмотришь, и я это вижу».

– Нравится Ситцев? – спросила она, не отрывая взгляда от дороги.

– Нравится наблюдать, – честно ответил Гриша. – Город с характером.

Она ухмыльнулась левым уголком губ.

– У города нет характера. У людей есть. А город – это компромисс слабостей.

Он промолчал, переваривая, как всегда, слова собеседницы отдельно от смысла. Отношения между людьми и пространством занимали его с детства: где бы он ни был – в московской коммуналке, в санатории или за школьной партой – он видел мир, как соревнование инстинктов и привычек. В Ситцеве привычки побеждали с подавляющим счетом, и даже в голосе Маргариты проскальзывала тоска по порядку, где всё предсказуемо до рвоты.

Мимо проносились магазины, пункты выдачи и старые кофейни, у которых в любое время года дымило что-то самодельное. Дворы были забиты машинами, снег лепился на антенны, по переходам сновали люди с одинаковыми пластиковыми пакетами. Город не играл роль для гостей: он игнорировал их с такой убежденностью, что гости сами начинали разыгрывать для себя спектакль «я тут свой».

Машина тронулась с очередного перекрестка неожиданно резко, и Гриша привычным рефлексом ухватился за боковую ручку.

В этот момент Гриша заметил, как у Маргариты, несмотря на неприятный стук дорожной ямы, юбка предательски расползлась по внутреннему шву, открывая на взгляд не только длинную, до оскомины прямую полоску бледной кожи, но и еще выше – мерцающее облако светло-голубых, почти невообразимо ажурных трусиков с венчавшим их пояс коронным орнаментом – то ли эмблема, то ли монограмма, достойная скорее античного портрета, чем сегодняшней сцены. Секунда – и юная плоть, затянутая в кружево, уже отпечаталась в памяти Гриши с такой же четкостью, как характер его соседки по креслу.

Он попытался тут же стереть этот эпизод, заставить себя смотреть исключительно в окно, считать тополя или разгадывать маршруты голубей, но взгляд невольно возвращался к исходной точке, как игла компаса к северу. Мозг пытался рационализировать: ничего особенного, простое биологическое явление, к тому же, возможно, Маргарита ничего и не заметила – хотя, судя по ледяной самоуверенности, она вполне могла бы и специально дать ему понять, что контролирует не только руль.