Книга Ситцев капкан, страница 130 – Алексей Небоходов

И, наверное, даже чуть больше.

На следующий день, когда время в салоне пересекло все мыслимые и немыслимые границы, и ночь за окном стала не чёрной, а густой, как ртуть, Григорий остался наедине с Еленой в той самой подсобке, где воздух был тяжелее, чем уличная влага. Они вдвоём закрывали день, как закрывают последний том бухгалтерии: скрупулёзно, с уважением к каждому листу, с тихим сожалением по поводу всего, что не вписалось в итоговую строку.

Елена аккуратно складывала бумаги, сортировала их в стопки и щёлкала пальцем по каждой странице, будто выстраивала не баланс, а мост над пропастью. Григорий, как мог, помогал: то подавал папку, то ловко вынимал из сейфа нужную ведомость, а иногда просто стоял в стороне, наблюдая за тем, как она чуть склоняет голову, за тем, как в каждом её движении угадывается усталость, к которой не привыкнуть.

– Всё-таки ночь выдалась, – пробормотала она, не отрываясь от дела.

– Зато теперь не страшно смотреть в глаза даже столичным клиентам, – отозвался он.

Отрешённая тишина снова накрыла комнату, но теперьэто была тишина не между двумя коллегами, а между двумя заговорщиками, которых вдруг пересекла нерассчитанная эмоция. Свет лампы делал всё вокруг нереальным, как в запотевшей витрине, и даже циферблат старых настенных часов казался здесь каким-то чужим, случайным.

Её лицо на секунду смягчилось, но не так, как он видел раньше – не из вежливости или усталости, а так, будто резкая боль вдруг отступила, оставив после себя незнакомую пустоту. Она моргнула, опустила глаза, едва уловимо тронула левую щёку пальцами – жест нервный, почти детский. Потом снова стала деловой, холодной, как прежде, но теперь в каждом её движении была едва заметная трещина: дрогнула рука, когда она взяла очередной лист, замедлился голос, когда она вдруг сбилась на полуслове, чтобы что-то уточнить. Это была не просто усталость, а усталость победителя, который дошёл до финала без фанфар и оваций – только с правом упасть на лавку после марафона и, наконец, вдохнуть полной грудью.

Григорий не был сентиментальным человеком. Он мог выдержать любую конфронтацию, сколько бы ни было в ней язвительности или неуважения. Но он не был готов к тому, что на его глазах строгая, непоколебимая Елена вдруг даст слабину – пусть и на долю секунды. Даже не слабину – скорее, покажет, что за слоем железобетона прячется нечто такое же хрупкое и несовершенное, как у всех. Он видел, как она, не досчитавшись нужной цифры в отчёте, резко провела ладонью по столу – словно пыталась стереть ошибку, как ластиком. Он видел, как она, дождавшись его взгляда, поджала губы, чтобы не сказать что-то лишнее, и вместо этого принялась машинально выравнивать стопку документов.

В этот момент он понял, что сама ситуация – это и есть настоящая кульминация всей их совместной работы: не результат, не итоговая цифра, а вот это невысказанное, что зависло в воздухе и обещало, если не катастрофу, то хотя бы что-то неизбежное. Часть его хотела отступить, сделать вид, что ничего не произошло, вернуть всё на место – в безопасную плоскость взаимного уважения и профдеформации. Но другая часть – та, которая всегда подводила его в самых неожиданных ситуациях, – требовала не отпускать этот момент, тянуть его до предела, пока не станет ясно, что даже самый закалённый человек может хотеть, чтобы его кто-то поддержал, пусть даже на минуту.