Книга Ситцев капкан, страница 102 – Алексей Небоходов

– А если я не смогу? – спросила Лиза. – Если вдруг стану такой же, как все модели: выжатой и пустой?

– Тогда скажешь мне «стоп», и я выключу свет, – уверенно сказал он. – Это ведь не экзамен.

Она хотела ещё что-то добавить, но сдержалась.

Камера щёлкнула – и время сдвинулось: фон – щёлканье затвора, запах талька на полу, ритм дыхания двух людей, которые учатся быть честными другс другом не по желанию, а потому что иначе не выжить.

Лиза поначалу стояла, как манекен: опущенные плечи, взгляд через стену, руки – по швам. Но через пару минут, когда Григорий попросил её «просто двигаться», что-то в ней раскрылось. Сначала она робко брала подвески, надевала их одну за другой, смеялась от нелепых сочетаний. Потом – сама меняла позу, становилась к свету так, как видела у профессионалов на обложках журналов. Он её не перебивал, только иногда подсказывал:

– Лицо чуть влево. Чуть выше подбородок. Теперь – как будто тебе невыносимо скучно.

Она хмыкнула и сделала «скуку» так мастерски, что сам Григорий едва не рассмеялся.

Через полчаса он сказал:

– Ты молодец. Но теперь – самая сложная часть. Я бы хотел попробовать пару кадров – без одежды. Только украшения.

Она замерла, на мгновение исчезла вся показная смелость.

– Без одежды?

– Да, – сказал он. – Только если ты не против. Я обещаю – это будет красиво. Никакой грязи. Просто честно.

Лиза не отвечала долго. Сидела, уткнув взгляд в пол, потом тихо выдохнула:

– Только быстро. И только если потом ничего не уйдёт в сеть.

– Обещаю, – сказал он.

Она медленно сняла свитер, осталась в тонкой майке, потом – и её сняла, будто боясь, что ткань порежет кожу. Она была совсем худая, ключицы выпирали, грудь – едва заметная, детская, только соски потемневшие, почти мужские. На животе и бёдрах – бледные полоски старых шрамов и родинок, а на спине, чуть выше лопатки, – татуировка: стрелка, направленная к шее.

Он не показывал ни удивления, ни интереса – просто попросил надеть самые яркие серьги и три цепочки с подвесками. Потом – встать на цыпочки, вытянуть руки к свету.

– Ты похожа на балерину, – сказал он, – но настоящую. Как будто только что сорвалась с репетиции.

– Может, я и правда сорвана, – фыркнула Лиза.

Камера снова ожила, и теперь её движения стали точнее, пластичнее: она то закрывала грудь руками, то – наоборот – показывала шею, то заворачивалась в тонкий шарф, но делала это так, что всё выглядело не как пошлость, а как борьба с самим собой.

Постепенно её глаза перестали бегать, а дыхание стало ровным. Она даже улыбнулась – не из вежливости, а по-настоящему. На последнем кадре она просто села на пол, обняв колени, и уставилась прямо в объектив.

– Можно теперь надеть одежду? – спросила Лиза, и голос у неё былстранно спокойный.

– Уже, – сказал он, выключая вспышку.

Они сидели молча, пока Лиза надевала свитер и растирала ладони: то ли от холода, то ли от нервов. Потом он поставил чайник на маленькой кухне и налил им обоим крепкий зелёный чай.

– Ты молодец, – сказал он. – Я бы не смог.

– Лгать нельзя, – возразила она. – Ты всё время держал себя в руках, хотя мог сделать мне больно.

– Ты не игрушка, – ответил он. – Ты человек.

Она посмотрела на него с удивлением.

– Ты единственный, кто когда-нибудь говорил мне это всерьёз, – сказала Лиза. – Даже мама вечно повторяет: «Ты – проект. Ты должна быть лучше, чем я».