Книга Перекрестки судеб, страница 71 – Михаил Демин

– Но даже и те, кто с трудной судьбой, очень трудной – я знаю таких, – не все ведь стали преступниками! Многие трудятся, живут правильно, тихо.

– Ясное дело, – отозвался он, грызя мундштук и попыхивая. – На риск не каждый способен.

– А может, дело не в этом…

– В чем же, по-твоему?

– Н-ну, в чем, – затруднилась она. – В психологии, вероятно, в каких-то особых наклонностях…

– Ты что же, – он покосился на нее, – хочешь сказать, что у меня с самого начала были особые порочные наклонности?

– Ах, не обижайся, – шепнула Наташа и теснее прижалась к нему, прильнула, щекоча волосами его губы и ноздри. – Не сердись. Просто мне жаль, что у тебя все так складывается. Вернее – не так… Ты мог бы жить, как другие, – свободно, легко, никого не боясь и не прячась… А то ведь это – кошмар!

– Э, брось, – пробормотал он досадливо. И заворочался, выпрастывая руку. – Кто это в наше время живет свободно, никого не боясь? При таком режиме…

– Я вовсе – не о режиме, – шепнула она, – я вообще… Ну, скажи, а при другом режиме, в иной какой-нибудь стране, – ты кем бы был?

– Откуда я знаю, – дернул он углом рта. – Может, стал бы президентом… Почему бы и нет? – И резким движением отшвырнул окурок. – Во всяком случае, там бы я на таком пустяке не погорел – делал бы дела покрупней, посолиднее.

– Все-таки ты действительно неисправимый, – сказала Наташа с коротким вздохом.

– Какой есть, – возразил Игорь. И отодвинулся раздраженно. – Какой есть. А если тебе это, черт возьми, не нравится – что ж, дело твое. Я не напрашиваюсь, не набиваюсь… Ну да, я – вор! Рецидивист! Это все бесспорно!

Он еще хотел что-то сказать – но не смог, не успел. Наташаупрямо потянулась к нему, приблизила свое лицо и закрыла ему рот поцелуем.

Посвистывая и стуча каблуками, шел по коридору Савицкий – он направлялся в буфет (был обеденный перерыв). В конце коридора, на повороте, ему повстречался парторг. Выглядел Проценко неважно – то ли устал, то ли был нездоров – под глазами его набрякли отечные мешки, кожа на скулах воспалилась, обвисшие лоснящиеся щеки лежали теперь почти на самых плечах. И рука его – когда он здоровался с Савицким – была неприятно влажна.

– Ну, как идет дело? – осведомился Проценко.

– Ничего, – тряхнул льняной своей гривой следователь, – помаленьку, – и незаметным жестом обтер ладонь о пиджак. – Раскапываю, да… раскапываю…

– Только слишком не зарывайся, – шутливо щурясь, предупредил парторг. – А то ты, я гляжу, закопался вконец; даже глаз не кажешь. Неужели у тебя нет никаких вопросов или, скажем, неясностей?

– В общем, да, – задумчиво поджал губы следователь, – кое-какие неясности имеются… Вот, например, – в связи с телефонограммой.

– Это ты – о какой же телефонограмме?

– Ну, о той, что из Хабаровска пришла – давно, еще в начале лета. Может, помните?

– Н-нет… А в чем проблема?

– Да видите ли, – начал объяснять Савицкий, – дело в том, что телефонограмма эта странным образом исчезла. В деле указано время ее получения – точная дата, число – а самого текста нет! Испарился!

– Вот как, – пробормотал Проценко. – Н-да… А что же там было, в этом тексте?

– Это-то как раз я и хотел бы узнать.

– Ну вот что, – сказал парторг. Он вскинул руку к глазам – глянул мельком на часы. – Зайди-ка ко мне, но не теперь, а попозже – к вечеру. Сейчас я занят, у меня важные посетители… А вечерком – в самый раз будет!