Книга Стремление убивать, страница 182 – Марина Юденич

Это был наряд помешанного. Причем как-то особо, словно специально подобранный, вроде сценического костюма, чтобы уж всем было ясно: смотрите, люди, вот идет умалишенныйстарец.

Или старуха.

Скорее, старуха. Но это, по-моему, еще страшнее.

И все же я узнала его.

И позвала по имени.

Сначала он отреагировал странно, а может, наоборот, именно так, как и должен был реагировать сумасшедший. Испугался. Бросился бежать, но запутался в своем длинном пальто и упал.

Я стояла как вкопанная, боясь пошевелиться и совершенно не представляя, как вести себя дальше. Но он повозился там, в пожухлой траве, покопался, пытаясь встать, и наконец совладал со сзоим шутовским костюмом, поднялся, но… не побежал прочь. Напротив. Постоял некоторое время, как-то так диковато, боком повернувшись ко мне, посмотрел искоса, исподлобья. А потом развернулся и медленно, вздрагивая и спотыкаясь, словно пугаясь каждого своего шага, двинулся в мою сторону.

Тут пришло время испугаться мне.

Вы, Павел Валентинович, назвали меня отчаянной женщиной, но в тот момент я отчаянно испугалась.

Кто знает, что собирался предпринять Роберт?

Узнал ли он меня?

Да и Роберт ли это, в конце концов? Даже в этом усомнилась я в те секунды!

Но Господь милосерд! Все обошлось благополучно.

Это был Роберт, он узнал меня, назвал по имени, вспомнил наше прошлое. И, обнявшись, мы долго-долго плакали, а потом я взяла его за руку и, как ребенка, повела за собой.

Мы пришли сюда, в этот самый дом, в эту комнату, где теперь сидите вы, и стали пить чай, от еды Роберт отказался.

И говорить.

Вернее, говорил один Роберт.

Конечно, рассудок его был серьезно и скорее всего неизлечимо болен, и потому речь временами становилась бессвязной. Он путался, совсем не ориентировался во времени, перескакивал с одних событий на другие, потом снова возвращался к началу, повторяясь и описывая одни и те же события в который раз заново.

Впрочем, многое из его трагической жизни было мне известно, и потому я понимала его, а когда несчастный совсем уж терял нить повествования, могла что-то подсказать, восполнив пробел в его памяти.

Вообще же у меня возникло странное ощущение, объяснить которое я не могу, сколько ни пытаюсь, что память Роберта была подвержена какому-то воздействию. Будто кто-то — а если это на самом деле так, то, надо полагать, теперь мы знаем, кто именно! — целенаправленно уничтожал все воспоминания Роберта, связывающие его с прошлойжизнью. Собственно, вообще все воспоминания.

Надо сказать, что сам Роберт возвращался к этой мысли постоянно. Она была его навязчивой идеей. И он упорствовал в этом утверждении, хотя от других, бредовых, на мой взгляд, соображений отказывался легко, стоило мне просто заметить, что то или другое его умозаключение совершенно беспочвенно.

В этом же случае в него вселялся какой-то упрямый дьявол.

В пересказе Роберта версия о том, как он лишился памяти, выглядела совершеннейшей дичью, но — странно, не правда ли? — у меня не хватало сил ему возражать.

Речь шла о какой-то древней старухе, что живет в глубоком дупле старого дерева в «черном» — как говорил он — лесу.

Что ж, образ довольно удачный!

Речь, насколько я понимаю, шла о тех зарослях, в которых скрывался все последнее время этот проклятый дом.

Собственно, эта старуха и была памятью Роберта, которой некий Голос — вот еще загадочный персонаж! — запретил мучить его тягостными воспоминаниями. Однако потом каким-то образом Роберт вдруг выяснил, что старуха не так уж зла и, помимо мучительных, хранит еще много разных приятных воспоминаний, в том числе о тех днях, когда маленьким мальчиком, а позже подростком Роберт жил в этом лесу и в этом доме. Гулял вдоль берега нашей речки. И был счастлив.