Книга Дело вдовы Леруж, страница 180 – Эмиль Габорио

– В погоню, дружище, в погоню! Кому Бог не дал головы, у того вся надежда на ноги! Гоп, гоп! Почему ты не догадался узнать у Клержо адрес этой женщины? Живей, старина, еще живей! Решил быть шпиком – изволь соответствовать избранному ремеслу, а то какой же ты шпик, если не умеешь бегать, как заяц.

Он думал только о том, как бы настигнуть любовницу Ноэля, и ни о чем больше. Но все яснее было, что он отстает.

Не добежав и до середины улицы Тронше, бедный сыщик выбился из сил; он чувствовал, что ноги отказываются нести его, а проклятый экипаж уже подъезжал к площади Мадлен.

О радость! В этот миг старика нагнала открытая коляска, катившаяся в том же направлении.

Папаша Табаре отчаянно, словно утопающий, замахал руками. Сигналы его были замечены. Он собрал последние силы и одним прыжком вскочил в коляску, не воспользовавшись подножкой.

– Вперед, – приказал он, – за голубым экипажем, плачу двадцать франков!

– Ясно! – подмигнув, отозвался кучер. И он вдохновил свою тощую клячу энергичным ударом кнута, бормоча под нос:

– Ревнивец выслеживает жену! Известное дело. Эй, разлюбезная моя!

Папаше Табаре самое время было перевести дух, силы его иссякали. Добрую минуту он не мог отдышаться. Они ехали по бульвару. Сыщик встал, держась за козлы.

– Я больше не вижу голубой кареты! – сказал он.

– А я отлично вижу, хозяин, да только лошадь там больно резва.

– Твоя, надеюсь, будет резвей. Я сказал – двадцать франков? Получишь все сорок.

Кучер принялся нахлестывать лошадь, бурча под нос:

– Ничего не попишешь, придется догнать. За двадцать франков я бы ее упустил: я женщин люблю и всегда держу их сторону. Но черт побери, два луидора! Вот поди ж ты, такая образина и так ревнует!

Папаша Табаре изо всех сил пытался думать о посторонних вещах. Он не желал делать выводы прежде, чем повидает эту женщину, поговорит с ней, искусно выспросит обо всем. Он был уверен, что всего одним словом она может спасти или погубить своего любовника.

Погубить Ноэля? Увы, да.

Мысль о том, что Ноэль может оказаться преступником, терзала его, доводила до дурноты, зудела у него в мозгу, как докучная муха, которая в тысячный раз улетает и прилетает и снова бьется в стекло.

Они миновали Шоссе-д’Антен, и голубой экипаж был теперь всего шагах в тридцати. Кучер обернулся:

– Хозяин, карета останавливается.

– Остановись тоже и не спускай с нее глаз: тронешься с места одновременно с ней.

И папаша Табаре так высунулся, что едва не выпал из коляски.

Молодая женщина вышла из кареты и скрылась в дверях лавки, торговавшей кашемировыми шалями и кружевом.

«Вот куда летят тысячефранковые билеты, – размышлял папаша Табаре. – Полмиллиона за четыре года! И что только делают эти создания с деньгами, которые щедро швыряют им их содержатели? Едят, что ли? На огне каких прихотей сгорают состояния? Наверное, у этих дамочек есть какие-то дьявольские приворотные зелья, которыми они опаивают глупцов, а те и рады разоряться ради них. Должно быть, они владеют каким-то особым искусством подсластить и приперчить наслаждение, потому что стоит им уловить в свои сети какого-нибудь беднягу, и он расстается с ними не раньше, чем принесет им в жертву все, что у него было».

Коляска снова тронулась, но вскоре встала. Голубая карета остановилась перед лавкой, торгующей всякими диковинками.