Книга Коварный гость и другие мистические истории, страница 44 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Обиды, которые она получала от мадемуазель де Баррас, случались все чаще и усиливались. Иногда француженка по каким-то неизвестным причинам подолгу разговаривала с миссис Марстон и в таких случаях, невзирая на открытую сдержанность и отстраненность леди, болтала без умолку, словно ей казалось, что ее беседа – наилучшее развлечение для замкнутой слушательницы. Ни одна из их встреч не проходила без уклончивых предположений о чем-то таинственном или невысказанном. Эти смутные намеки, смысл которых, приоткрываясь на миг, казался пугающим, а в следующее мгновение рассеивался и исчезал, терзали миссис Марстон, словно появления призрака; и это обстоятельство, наряду со зловещими переменами, скорее осязаемыми, чем видимыми, в поведении мадемуазель, наделяло француженку в глазах ее бывшей подруги и покровительницы необъяснимыми чертами, не только неприятными, но еще и пугающими.

Чувства миссис Марстон к этой особе были еще сильнее растревожены плохо скрытыми намеками и недомолвками ее собственной горничной, которая не упускала возможности выразить свою крайнюю неприязнь к француженке и, казалось, постоянно была готова вот-вот предъявить ей некие серьезные обвинения или раскрыть какие-то страшные тайны, однако ей удавалось никогда не переходить эту грань; и, даже когда миссис Марстон уговаривала ее объясниться открыто, служанка уклонялась от требований своей хозяйки и оставляла ее в прежней тревожной неуверенности.

Марстон же, хотя и подтверждал подозрения своими поступками, никак не пытался развеять преследовавшие его неопределенные дурные предчувствия, которыми мадемуазель де Баррас окутывала его со злобным и таинственным усердием. Его мысли и настроения были подвержены странным колебаниям. В разгаре возбужденной веселости, которая до последнего времени была ему совершенно не свойственна, вдруг прорывались приступы черного отчаяния, из-за подобных перепадов делавшиеся еще страшнее; они охватывали его с головой и возникали так внезапно, будто на него спустилась тень какого-то пугающего видения. Иногда он целыми днями, а то и дольше уклонялся от общения со своей семьей и трапезничал в угрюмом одиночестве своей библиотеки, а затем незаметно выскальзывал наружу и бродил по лесам и лужайкам своего парка. В другие дни засиживался часами в комнате, которую некогда занимал сэр Уинстон, и в какой-то страшной решимости оставался там далеко за полночь. В такие часы слуги, полные любопытства и страха, слышали, как он расхаживает взад и вперед по этой заброшенной злополучной комнате; временами оттуда доносился его голос, бросавший отрывистые фразы, словно Марстон вел с кем-то приглушенный разговор. Из-за этих эксцентричных привычек домашним казалось, будто его гнетет какая-то сверхъестественная тайна, и постепенно они стали относиться к нему с еще большим страхом, чем обычно. Опасения подтвердились, когда он велел вынести из злополучных покоев всю мебель, запереть и заколотить двери. Хозяин ничем не объяснил столь внезапные и странные меры, и, естественно, по дому поползли слухи, будто в один из своих необъяснимых визитов на место ужасного происшествия он встретил призрак убитого баронета.

Помимо этого, отношение Марстона к жене стало необъяснимо переменчивым. Он усерднее, чем прежде, избегал ее общества; а если ему случалось обменяться с ней парой слов, они иногда были грубыми и жестокими, иногда полны печали и мягкого сострадания, причем ее отношение к нему всегда оставалось ровным, без малейших перепадов, которыми можно было бы объяснить эту неустойчивость его настроения. Под гнетом этих обстоятельств миссис Марстон стала еще грустнее и несчастнее, чем прежде. Со временем мадемуазель де Баррас тоже взяла манеру разговаривать с ней повелительным тоном, что еще сильнее обижало хозяйку имения. Тем временем Чарльз Марстон вернулся в Кембридж, а Рода, лишившись приятных прогулок с братом, вернулась к необременительной учебе под руководством мадемуазель де Баррас, а свободное время проводила рядом с любимой матерью.