Книга Красный кардинал, страница 90 – Елена Михалёва

– Au revoir, mon ange^[35], – отозвался Зимницкий и подал девушке руку, чтобы помочь ей сесть в экипаж.

Варя не спросила более ни о чём. Даже не справилась, собирается ли он рассказать её отцу об этой встрече. Словно ей дела не было никакого, потому что она и вправду ничего страшного не совершила: просто подавала бедным детям на улице.

Но сердце трепетало в груди как безумное. Страх смешался с прочими переживаниями и отзывался ноющей болью под левой рукой.

Едва они отъехали подальше, как её зубы застучали, а ладони вспотели. Варя сплела дрожащие пальцы и закрыла глаза. Принялась читать про себя молитву, чтобы немного успокоиться.

Нина Адамовна ожидала её в нетерпении со стопкой купленных новеньких книг на японском и немецком языках. Петерсон жаждала увидеть счастливую девушку, преисполненную романтических переживаний, а вовсе не ту, на глазах у которой, кажется, убили человека во время подпольного кулачного боя. Ниночка желала радостных новостей. Таких, какие стоили отчаянной эскапады и прочих рисков.

Варе стоило огромных усилий взять себя в руки и с художественной точностью отобразить на лице выражение безмятежного счастья.

Варя сдержала данное Якову слово. Она сидела ниже травы и тише воды всю неделю. Вела себя кротко и послушно. Внимания лишнего не привлекала. Ждала, что получит посреди недели от маменьки записку о своей вылазке в город, но её всё не было. Выходит, либо Зимницкий не счёл нужным доносить на неё родителям, либо матушка желала отругать её при личной встрече. Но если бы узнал отец, он уже примчался бы самолично выяснять причину, по которой институт подобное вовсе допустил. Оставалось надеяться на лучшее.

Воронцова ждала бала в пятницу в надежде встретить там Германа Борисовича и узнать новости. А пока посвятила дни учёбе, что особого труда не составило. Забот хватало.

Всякого рода праздность в Смольном осуждалась. Будто бы даже считалась за непростительный грех. Варя давно привыкла и к распорядку дня, и ко всем требованиям внутри института.

Любое время воспринималось как подходящее для труда и обучения. К примеру, чтобы лучше усвоить иностранные языки, смолянки с самого поступления один день говорили по-французски, а другой – по-немецки. Лишь к старшим классам, когда практики хватало с лихвой, девушкам давали поблажки для работы над их повседневной светской речью на всех языках, включая родной. А на занятиях рукоделием одна из девушек всегда читала вслух книгу на французском или немецком, пока её подруги трудились.

К самому же рукоделию относились не как к приличествующему дамам досугу, но как к получению навыков, необходимых для ухода за собой и обладания некоторыми умениями для заработка. К выпуску девушки были способны пристойно шить, штопать, владели разными видами вышивки, умели изготавливать искусственные цветы и даже приобщались к более изящным искусствам, вроде шитья золотой нитью и плетения кружева. Приглашённые портнихи учили девушек шить не хуже себя самих, и к последнему году в институте смолянки имели небольшое приданое, набор собственных выкроек, а ещё деньги, вырученные с продаж их рукоделий и прочих художеств. Для некоторых подобные умения играли важную роль для выживания и поиска работы, особенно среди мещанок.

Сама же Варя более всего любила вязать чулки, находя это занятие не только успокаивающим, но и полезным. Чулки можно было носить самой, дарить, отправлять в приюты, продавать. А к частым шуткам подруг о том, что Воронцова завела сороконожку и тайно прячет её под кроватью, Варя относилась снисходительно.