Книга Бисквит королевы Виктории, страница 97 – Елена Михалёва

– Но мне надобно в библиотеку…

– Das kommt nicht in Frage!^[46]– Бломберг сверкнул глазами и поудобнее перехватил стопку тетрадей. – Если вам действительно нужно взять книгу, ступайте за ней в паре с одноклассницей, как это положено по правилам. Ясно вам, Воронцова?

– Да, Оскар Генрихович. Благодарю, – Варя снова неловко присела в реверансе и коротко повторила: – Извините.

После чего развернулась и заторопилась прочь, усилием воли уговорив себя не побежать. Ей чудилось, что она промеж лопаток ощущает прожигающий взгляд немца, преисполненный столь необъяснимой ненавистью, что становилось невыносимо обидно.

Подумаешь, дважды встретились в коридоре в неположенный час. Что в том особенного? Она вовсе не заслуживает подобного отношения.

С этими безрадостными, даже глубоко оскорблёнными чувствами Варя возвратилась в дортуар, где внезапно застала следующую странную картину.

В гнетущей, напряжённой тишине все её одноклассницы выстроились в ряд в одном из длинных проходов между кроватями. Бледные, до смерти напуганные смолянки стояли столь смирно и недвижимо, будто были солдатами на смотре в ожидании государя. Во все глаза они следили за мадам Фурнье, которая чёрной вороной прохаживалась по противоположному проходу. Но стоило на пороге объявиться Варе, как все взгляды тотчас устремились на нее.

– О, мадемуазель Воронцова соизволили нас почтить своим явлением! – инспектриса скривила губы и хлёстко приказала быстрее, чем Варя успела что-то сказать в своё оправдание: – Живо встаньте к остальным!

Воронцова послушно заняла место в хвосте, совершенно не понимая, что происходит. Она вопросительно глянула на стоявшую справа Софию Заревич, но та поспешно отвела взор. Словно боялась привлечь к себе внимание инспектрисы любым неосторожным движением.

– Мне прекрасно известно о том, сколь много и часто, сколь вопиюще вы нарушаете институтские порядки, – тягучим, негодующим тоном заговорила мадам Фурнье, продолжая медленно прохаживаться вдоль ряда аккуратно застеленных кроватей. – Вы пренебрегаете правилами и не уважаете ваших наставников. Вы пользуетесь чужой добротой и снисходительностью, свято уверенные: всё на свете вам сойдёт с рук лишь потому, что вы – выпускной класс. Но! – она резко вскинула указательный палец и обвела девушек испытующим взглядом: – Вы забываетесь. Потому что всякая ваша неприкосновенность условна. В этих почтенных стенах законы одни для всех. Любая может быть подвергнута наказанию вплоть до отчисления. Пора бы, дамы, напомнить вам об этом.

Инспектриса остановилась и развернулась к воспитанницам столь резко, что чёрная юбка закрутилась вокруг её ног.

– Сегодня после обеда мне передали анонимную записку с доносом, – мадам Фурнье широко распахнула свои тёмные глаза навыкате, отчего они приобрели особенно яростное выражение. – Только презренный трус ябедничает, скрывая своё имя. И я обязательно выясню, кто этот трус, но только в том случае, если его обвинения ложны. Потому как написанное в тех почеркушках, безусловно, заслуживает особого внимания.

Кто-то охнул. Кто-то осмелился переглянуться. Иные, вроде княжны Голицыной, вовсе побледнели ещё сильнее, сделавшись белее простыней на кроватях.

Если разобраться, всем было что скрывать. В отдельных тумбочках можно было найти духи, пудру, ароматное мыло, фотографии, неразрешённые книжки, личные дневники, сладости и даже копчёную колбасу. Собери всё вместе – можно исключать весь класс одной весёлой компанией. Ирецкая порой устраивала проверки, но всегда оставалась рациональной. Запрещённые вещи либо выбрасывались, либо съедались на месте, либо отправлялись домой с родителями при следующем их визите. Некоторые мелочи, вроде фотографий, Марья Андреевна с ворчанием позволяла оставить. А ещё она никогда не читала чужих дневников, уважая чуткую душу воспитанниц, но всегда строго приказывала им не писать лишнего.