Книга Бисквит королевы Виктории, страница 71 – Елена Михалёва

– Никаких, – снова ответила за всех Юленька. – Но мы все ждём её. Все её вещи сберегли, ничего не тронули. Разве что печенье из коробки съели, чтоб тараканы не завелись.

– Но Кэти была бы не против, она с нами всегда угощениями делилась, никогда не жадничала, – поспешно добавила другая девочка, чтобы, вероятно, Варя не решила, что они без разрешения лазили по Катиной тумбочке и умяли чужой запас сладостей.

Но Воронцова разглядела в этом невинном признании шанс задать мучивший её вопрос:

– Выходит, Кэти с вами делилась и своею добычей с кухонных дежурств? И где же вы, любезные мои голубушки, тайком кушали с нею бисквиты так, чтобы Дарья Сергеевна вас не отругала, смею поинтересоваться?

Она улыбалась столь хитро и ласково, что девочки не заметили в её расспросах ничего подозрительного.

– То на прогулке, то в классе, а то прямо в дортуаре, – принялась загибать пальцы Юля Рубинштейн. – Главное, чтобы мы не крошили на пол. Тогда и ругать нас не за что. И Кэти правда делилась всем, что приносила с кухни или что тётушка ей передавала. Но никаких бисквитов мы не ели.

– Разве? – Варя приподняла брови, обводя «кофейных» взглядом. – Признавайтесь, где бисквитами более всего крошили?

Девочки снова переглянулись.

– Так нигде.

– Печенье кушали.

– Яблочки.

– Конфеты.

– Пряники.

– Орехи в сахаре.

– А бисквиты нет.

– Фи. Сухие коржи.

– Зачем вообще их грызть?

– Уж лучше семечки.

– Но семечки нельзя. За шелуху наругают.

Эта маленькая деталь сбила Варю с толку. Задавая этот вопрос, она думала узнать, где у девочек было тайное место, чтобы втихаря лакомиться с подружками. Однако выяснилось, что Кэти бисквитами ни с кем вовсе не делилась, хотя обе поварихи утверждали, что их она обожала более всего, выпрашивала, уносила с кухни, а называла на манер популярного английского десерта. Выходило, что у Челищевой был ещё один тайник, помимо излюбленного чулана с посудой. Такой, о котором никто и не помышлял.

Желанию Вари задать вопрос о том, любила ли Кэти от всех подолгу где-то прятаться, так и не суждено было сбыться.

На пороге возник учитель музыки, суровый и явно чем-то недовольный. Он грозно и несколько удивлённо воззрился на Воронцову.

Без лишних объяснений она поздоровалась, а затем извинилась и прошмыгнула мимо него в пустой коридор, избегая расспросов.

Варвара надеялась, что за пару минут доберётся до собственного класса, но за первым же поворотом врезалась в грудь Бломберга и от столкновения едва не упала.

Оскар Генрихович выронил толстую папку и ловко поймал Варю за плечи, удержав от позорного падения. Двойные листочки с контрольными работами рассыпались вокруг них бело-чернильным листопадом.

– Вор-р-р-ронцова? – ошеломлённо пророкотал он. – Вы не ушиблись?

Его взгляд заскользил по лицу девушки так пристально, словно он выискивал травмы, несовместимые с жизнью. Немец держал её крепко, но вполне бережно, не причиняя боли. Вблизи его одеколон различался отчётливо. Он душно пах гвоздикой и горьковатым табаком.

– Со мной всё хорошо. Простите. Я страшно неуклюжа сегодня, – пробормотала Варя, деликатно освобождаясь из его рук.

Она присела и принялась в спешке собирать рассыпавшиеся листочки.

Прозвенел звонок на урок, заставив её вздрогнуть от резкого дребезжания.

Этот звук отрезвил и самого Бломберга. Его первый испуг сменился негодованием, когда он спросил: